Астарот "Копилка с темнотой"

1 Февраль 2009 - Марионетки

Шаг – и в глаза бьет свет. Сердце падает в пропасть, дыхание перехватывает, глаза ничего не видят. Каждый раз, словно первый. Каждый раз я умираю, что бы тут же воскреснуть в ином мире, и самому стать совершенно иным. Занавес поднят, представление началось. Я актер. Я творю свой огромный мир, в котором у меня тысячи лиц. Я меняю эти лица, как вы меняете карнавальные маски, и вместе с ними меняюсь сам. Трагические лица, лица придворных шутов, лица злодеев и добряков – сотни и сотни лиц, которые я заставляю мелькать, как в калейдоскопе вам на потеху. Вы сидите там, в зрительном зале, и, затаив дыхание, смотрите на чудо моего лицедейства, даже не подозревая, что сами играете роль в моем спектакле. Вы думаете, что вы зрители, что сцена там – в бриллиантовом свете софитов, но в этом театре нет зрителей. Есть лишь огромная сцена, где каждый из вас актер. Да, выходя на сцену, делая шаг под обжигающие лучи рампы, я приковываю ваши взгляды, а вы в тот же самый миг становитесь актерами в моем спектакле. Мы с вами идем к нашему общему представлению разными дорогами, но в конечном итоге наши пути пересекаются здесь, под скрещивающимися остриями прожекторов, среди полумрака зрительного зала. Среди света и темноты мы начинаем играть, и время чутко замирает. Я вхожу в свою гримерку, и прикрываю дверь, наслаждаясь последними секундами тишины и прохлады. Вы, вместе с десятками таких же, широким потоком вливаетесь в двери театра, шурша плащами и зонтами, цокая каблуками, переговариваясь и улыбаясь. Я скольжу пальцами по парикам, по бесконечным вешалкам с моими театральными нарядами, смотрю на ровные ряды обуви, на накладные носы и уши. Вы подхватываете невесомый плащ вашей спутницы, и передаете его хмурому гардеробщику, который примостит его среди рядов таких же плащей, сброшенных словно змеиная кожа. Я в последний раз придирчиво осматриваю себя в зеркало, смотрю на свой грим, на свои фальшивые волосы, на свое, и в то же время не свое лицо. Вы отыскиваете свои места, рассаживаетесь в зале, вертите головой, высматривая знакомых, перебрасываетесь со спутницей ничего не значащими замечаниями. И вот, в тот миг, когда над вашими головами гаснет свет, когда распахивается занавес, и в перекрестье лучей возникаю я, тогда и начинается наше представление. Вы думаете, что я играю, но только здесь я по-настоящему могу быть собой. Я так давно надеваю чужие лица, что от меня самого уже ничего не осталось, и моя настоящая жизнь начинается именно здесь, на подмостках, когда я оживляю надетый на себя образ, и заставляю вас верить в него. Я чувствую вас, сидящих во тьме, и ваши взгляды обжигают меня сильнее, чем раскаленные лучи прожекторов. Вот я злодей, который крадется от левой кулисы к правой, и вы ненавидите меня. Вы обожаете меня, боготворите меня, мою игру, и ненавидите меня, потому что я убийца и отъявленный мерзавец. Я поворачиваю калейдоскоп своей игры, и теперь от правой кулисы к левой вразвалочку идет добряк, которого обожает детвора, и ваши взгляды тут же теплеют, я купаюсь в симпатии и доверии. Вы замерли в своих креслах, окутанные сумраком, сидите затаив дыхание, и в то же время вы - актеры. Нити ваших взглядов, ваших нервов тянутся прямо на сцену, к моим пальцам. Вы - мои марионетки, хоть и не подозреваете об этом. Каждый из вас связан со мной невидимыми, но прочными нитями, и я дергаю и дергаю за них, вызывая в вас бурю чувств и эмоций. Вы – часть представления, и я, как дирижер, заставляю вас звучать в унисон друг другу. Вы думаете, что этот театр создан для вашей забавы, что актер на сцене развлекает вас, но это вы - мой сюжет, в котором я играю всего лишь роль. Настоящее представление происходит не здесь, а там, где неподвижно, забыв о времени, сидите вы. И только отсюда, со сцены, где глаза слепит нестерпимый свет, можно оценить всю грандиозность происходящего. Да, в вашем спектакле я зритель. Я знаю все ваши тайны, я бужу в вас самое сокровенное. Я тяну за ниточки ваших чаяний и страхов, ваших надежд и разочарований. Я на сцене лишь ваше отражение, вы видите самих себя, танцующих на тонких нитях кукловода. Но эта мистерия, не может продолжаться вечно. Затаившее дыхание время в конце концов вздыхает, и невидимые часы бьют полночь. Ваши аплодисменты это последний аккорд нашего спектакля. Вспыхивает свет, и вы все дружно встаете, и рукоплещите мне. Я кланяюсь вам, кланяюсь и кланяюсь, вы раз за разом вызываете меня на сцену, бросаете букеты. Вас больше не направляют невидимые ниточки, которые соединяли вас и меня, ниточки, за которые дергал я. Вы неуловимо возвращаетесь из созданного мной мира в свою повседневность. Еще какое-то время окружающее кажется вам нереальным, словно вы попали в декорации. Вы не понимаете в чем дело, но чувствуете это. И я возвращаюсь вместе с вами. Лица, оживленные мной тускнеют, и превращаются в тени. Теперь я просто смертельно уставший актер, довольный отлично выполненной работой. Все крутится словно в обратную сторону, вы разбираете свои плащи, и выходите в ночной сумрак, унося в себе память о волшебных минутах, проведенных вне времени под сводами моего театра. Я сижу перед зеркалом, и вглядываюсь в свое настоящее лицо. И вы, и я – мы еще не раз встретимся, и еще не раз вместе сыграем. Я буду этого ждать, и вы будете ждать, сами не зная почему. Нити ваших нервов надежно пришиты к моим пальцам, и я заставлю вас снова и снова играть в моем театре мой собственный спектакль, заставлю плакать и смеяться, любить и ненавидеть. Я ваш актер, а вы мои зрители, я ваш кукловод, а вы мои марионетки. И вся наша жизнь – игра. На песню группы Король и Шут «Марионетки»
Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

1 Февраль 2009 - Кода

(11-12 января 2009) Запел кузнечик. Летняя ночь обволакивала облаком ароматов, щекотала ноздри. Неправдоподобная тишина окутывала луг. Тишина летней ночи, звенящих комаров, стрекочущих кузнечиков и прыгающих куда-то по своим делам лягушек. - Ну? – она ткнула кулачком своего спутника – И чего? - Тс-с-с, сейчас… Погоди немножко. Они сидели совсем рядышком, за раскидистым кустом, касаясь локтями, и воровато выглядывали из-за ветки в ясную лунную ночь словно чего-то ожидая. - Да ну, придумал ты все, - девушка демонстративно надулась и слегка отодвинулась, - А я тоже дура, поверила в такую чушь. - Тише ты, - зашипел на нее молодой человек, - Ничего я не придумал. Подожди немножко, сама увидишь… Полная луна на секунду скрылась за облаками, легкий ветерок зашелестел в кущах иван-чая. Кузнечик снова застрекотал, к нему присоединился еще один, и еще. - Пойдем отсюда, а? – прошептала девушка, и зябко поежилась, - Мне холодно. «…и страшно» могла бы добавить она. За зарослями иван-чая, прямо за заросшей осокой канавой начиналось старое кладбище. В лунном свете четко вырисовывались каменные надгробья, тонущие своими подножьями в густой темноте. Старые березы исполинскими угольными силуэтами тянулись вверх, и таинственно шелестели листвой над древними могильными камнями. Она изо всех сил злилась на саму себя за то, что дала уговорить себя и пришла в полночь в такое место. За то, что как маленькая поверила в рассказанную сказку. Но больше всего за то, что сама была рада сидеть в мокрой траве под кустом и касаться его локтя своим. Ей было досадно и обидно, что ее спутник, словно позабыв о ней, жадно вглядывается в темноту. Идя сюда она ждала чего угодно, но не этого. Может быть каких-то признаний под сенью старого дуба, через разлапистую крону которого пробиваются неверные лунные лучи, может робких касаний, попыток взять за руку, или даже поцеловать. Ждала того странного чувства, которое возникает, когда ты с кем-то вдвоем, и всему остальному миру нет места рядом. Когда вся ночь, все звезды над головой, весь свежий летний ветер словно заключены в незримый объем, вращающийся вокруг двоих, оставшихся наедине друг с другом и со всей вселенной. Ждала всего этого, и, может быть, где-то в глубине души, ждала повода и случая игриво оттолкнуть, сказать «нет», убежать по росе и лунным лучам не понимая, что может быть бежит по чьим-то чувствам. Ждала – да нет, уверила себя в том, что так и будет – и теперь жестоко расплачивалась. Он сидел рядом, но был не здесь – он весь тянулся туда, в зловещую темноту за канавой, в шепот берез, бархатистый мрак и тишину старого погоста озаренного лучами луны. Он словно и правда верил в рассказанную им историю, а этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда. Ей хотелось верить, что всю эту нелепость он придумал только для того, что бы остаться с ней наедине, и именно поэтому она поддержала его игру – поддержала лишь до поры до времени, как она для себя решила, но теперь… Теперь ей оставалось либо поверить в его фантазии до самого конца, либо признать, что это она напридумывала себе черт знает что, и пришла сюда во власти романтических фантазий. Словно зыбкая дымка на луг незаметными мягкими кошачьими шагами прокрался туман. Скрадывая расстояния и очертания, он лег белым пуховым одеялом поверх травы, выпал жемчужинами росы на листья, напитал влагой воздух, превратил кочки в сугробы. Близкое стало далеким, далекое близким, и только звезды продолжали ярко блестеть высоко в небе. Мир погрузился в белую таинственность. Неожиданно он вскинулся, еще больше подавшись вперед, нашарил и стиснул ее пальцы. - Слышишь? Ты слышишь?! - Ничего я не слышу, - она раздраженно выдернула руку, - И вообще! Я ухожу! - Да нет же, прислушайся! – не отводя глаз от затянутого низким туманом кладбища он склонил голову набок, и повторил уже совсем шепотом - Прислушайся… - Отстань… – это было сказано почему-то совсем негромко, и скорее просительно, чем гневно, - Ничего я не слышу. И слышать не хочу! Как будто подтверждая свои слова, нехотя, скорее что бы сохранить лицо хотя бы перед собой, чем действительно уйти, она начала вставать. Медленно она выпрямилась во весь рост, встав над белой пеленой низкого тумана. Движение словно сломало некую тонкую корочку, до сих пор ограждавшую ее от внешнего мира. Совершенно неожиданно она почувствовала насколько замерзла, почувствовала, что ступни в сандаликах совершенно заледенели, а ноги почти по колено мокры от росы, и к ним противно липнет сырая ткань. Над головой мерзко зазвенели комары, а по щеке поползла какая-то ночная мошка. Ей захотелось оказаться далеко-далеко отсюда, где-нибудь в тепле и уюте, подальше от этого луга, от недалекого и жуткого кладбища под березами, и от этого несуразного парня, который притащил ее сюда. Но прежде чем уйти она должна ему сказать. Она ему все скажет! Она еще не знала что именно, но обида и разочарование уже подступили к самому горлу, обожгли его едкой жгучестью. Она открыла рот… …и совершенно неожиданно для себя услышала. Услышала, и по спине сверху донизу словно бы провели ледяной, и одновременно с этим горячей пятерней. Она замерла, на губах застыли готовые вот-вот сорваться едкие и обидные слова. Она стояла, боялась слышать, и в то же время боялась упустить этот едва различимый, но такой ясный звук. Плывущий над лугом со стороны кладбища чарующий звук скрипки. Невидимый смычок скользил по струнам, приподнимался, падал, и пел, пел, плакал, дышал и вибрировал, выводя тихую мелодию. - Слышишь? – его голос был не громче ветерка. Она не ответила. Там, под шелестящими в тумане березами в руках неведомого скрипача пела скрипка, иногда совсем неслышно, теряясь в шелесте травы, иногда словно взлетая к самому ночному небу, где ей подыгрывали и подпевали сами звезды. Мелодия вилась и струилась, и под ее чарующими звуками снова куда-то ухнул весь мир, отодвинулся затянутый туманом луг, и незаметно звезды над головой встали в величественный и торжественный парад. Она стояла, и не могла понять, как же не услышала эту скрипку сразу. Теперь уже смычок в искусных руках играл не просто на струнах, он словно оказался где-то в том пространстве, в котором можно играть на натянутых до звона нитях желаний и фантазий, на струнах души, где-то там, где все быстрее и быстрее бьется заходясь от щемящего восторга сердце. Скрипичная мелодия увлекала за собой, вела, манила, вселяла трепет, трогала потаенные струны, звучала в унисон. Скрипка пела. Над головой вращалась сияя мириадами звезд лунная ночь. Под ногами плескался молочный кисель тумана, а на старом кладбище шелестели березы. Неожиданно и кристально ясно для нее стало понятно и то, почему он привел ее сюда. Для нее это была игра, обычная игра в недомолвки, краткие прикосновения, старая как мир игра в шаг вперед и два назад, и она совсем-совсем не задумывалась о том, что это значит для него. Она играла с ним, играла и с собой, забавляясь, строя воздушные замки, и со вкусом их разрушая, и ей было невдомек, что эти маленькие и невинные игры могут причинять боль. Нет, она не хотела играть с его чувствами, у нее и в мыслях этого не было, но она только сейчас поняла, заметила, осознала, что для него все совсем не так, как для нее, иначе. Иначе настолько, что все это время он пытался ей что-то сказать. Что-то очень для него важное. Пытался, как умел, но не мог, а сама она не хотела это услышать. И тогда, может быть как последнее средство, он привел ее на этот луг, в надежде, что тихая ночная скрипка расскажет лучше него, достучится и объяснит. Скрипка играющая на старом-престаром кладбище, где давным-давно никого не хоронят, играющая в руках неведомого скрипача, выводящего своим волшебным смычком не доигранную годы назад коду. Скрипка пела и пела, а они слушали – стоя рядом, и крепко взявшись за руки.
Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

13 Апрель 2008 - Гуси-лебеди

  (17-18 февраля 2008)

  Кощея Иванушка нашел в самом дальнем каземате сокровищницы, где тот был занят своим обычным делом – сортировкой несметных сокровищ. Долговязый, с тонкой и длинной седой бородой, Кощей подслеповато щурился, рассматривая на свет свечи большой драгоценный камень. Это занятие, казалось, поглотило его без остатка. Иванушка с минуту переминался с ноги на ногу, не решаясь привлечь внимание бессмертного старца, потом кашлянул.

- А? – вскинулся Кощей, - Кто тут?

- Я это, - ответил Иванушка, подтвердив, что "я" является почти универсальным ответом на все случаи жизни.

  Кощей приподнял свечу повыше.

- А, Иванушка! А я тут, видишь, корунды свои перебираю, - Кощей развел руками, словно за что-то извиняясь, - Нету у меня хорошего знатока, самому вот приходится.

  Иванушка только презрительно фыркнул:

- У тебя, Кощей, в подземельях сыро, холодно, и мерзко. Сам вон, радикулитом постоянно маешься. Вот и подумай, какой знаток в твои сокровищницы добровольно полезет камни сортировать?

  Кощей грустно закивал:

- Да, да, верно говоришь, - его борода огорченно поникла, - А что делать? Не могу ж я сокровища свои наверх перенести! Где это видано, что б сокровища не в подземельях спрятаны были? Ну, я еще согласен, что б наверху в палатах картины там всякие, мебель, и этот… как его… квантириат…

- Антиквариат, - поправил Иванушка.

- Вот-вот, квантириат, - радостно закивал Кощей, - Это все наверху можно хранить, тут я не спорю. А вот камушки драгоценные, золото, серебро, это все должно в сундуках заперто быть, и в самых глубоких подземельях спрятано!

  Иванушка снова фыркнул, но на этот раз еще презрительнее:

- А толку от твоих подземелий? Сам же все двери открытыми держишь, заходи, кто хочешь, бери что хочешь! И сундуки на распашку. Вот хотел бы я тебя ограбить, Кощей, ей-богу всю сокровищницу бы растащил!

  Кощей виновато потупился, и снова развел тощими руками:

- Так ведь петли дверные ржавеют в этакой сырости постоянно. Я хоть и бессмертный, но меня уже утомило приржавевшие двери плечом высаживать. И сундуки не лучше.

  Демонстрируя свои слова, Кощей попытался закрыть крышку сундука с рубинами, на что та отозвалась пронзительным визгом несмазанных петель и хрустом ржавчины.

- Ой, ой, ой! Не надо! – Иванушка зажал уши руками, и болезненно поморщился.

  Кощей вздохнул, и оставил наполовину закрытую крышку в покое. Иванушка опасливо убрал руки от ушей, словно опасаясь, что сундук снова заскрипит и завизжит.

- Нет, надо все же хоть какого-то дракона заводить, - тяжело вздохнул Кощей, - Уж драконы в золоте и камнях толк понимают! Только где ж его взять, дракона-то? Одни Змеи Горынычи кругом…

  Покряхтывая, Кощей встал со стульчика, на котором сидел, хрустнул радикулитом, и по-стариковски шаркая ногами, направился к лестнице.

- Я к тебе зачем пришел-то, - спохватился Иванушка догоняя старца, - Я по поводу сада твоего, с молодильными яблоками…

  Кощей подпрыгнул, словно ужаленный:

- Сада? Какого сада? Ой, Ванюш, давай потом, а? Сейчас столько дел, столько дел… - и бросился обратно к сундукам, - Мне же тут еще сортировать и сортировать!

  Он схватился за заевшую крышку сундука, и попытался открыть. Крышка не поддалась.

- Кощей! – Иванушка топнул ногой, - Ты еще на прошлой неделе говорил, что у тебя дел невпроворот, а потом кости на солнышке грел! И сейчас у тебя дел никаких нет! Хватит голову-то морочить!

- Да как же нет? Как же нет-то?! – Кощей все дергал и дергал намертво заевшую крышку сундука, - Работы еще непочатый край. Граненые камни от кабошонов отделить, да и сами граненые разные бывают. Как это дел нет? Полно дел, Ванюша, полно!

  Крышка наконец поддалась. Не открылась, как это положено крышке, а просто отвалилась, с грохотом упав между стеной и сундуком.

- Ну, Кощей, - Иванушка погрозил спине Кощея пальцем, - Ну, смотри! Можешь забыть про свой сад, так и знай! Сегодня же весь его спалю под корень!

- Ива-анушка! – Кощей горестно воздел руки к низкому потолку, - Ну, посмотри, что ты со мной, старым человеком, делаешь! Не стыдно тебе? Вечно вы, молодежь, торопитесь, вечно спешите куда-то…

- Спешим! – Иванушка снова грозно топнул ногой, - Домой спешим, Кощей! Сад твой в полном порядке уже месяц как! Ни листоверток, ни парши, ни тли, и урожаи такие, что не обобраться. Нет уж, Кощей, хочешь не хочешь, а отправляй меня домой, как договаривались!

  Кощей тяжело опустился обратно на стульчик, в его глазах стояла вселенская тоска.

- Ванюш, может задержишься немного, а?

Иванушка замотал вихрастой головой:

- Даже и не заикайся! У нас с тобой какой уговор был? Если я твой сад в порядок привожу, то твои Гуси-Лебеди меня обратно домой относят в тот же самый миг, как украли. Вот и пусть несут! Зря я что ли столько лет за твоими яблонями ухаживал? Яблоки спеют с мой кулак размером, - Иванушка потряс перед носом Кощея кулаком. Кулак и правда был не маленький, - А ты теперь отпускать не хочешь? Зурабку ж отпустил без разговоров, а меня чего держишь?

  Кощей всплеснул руками:

- Так Зурабка-то что? Зурабка каменотес, скульптор, понимаешь! Он мою статую как высек, так и не нужен больше. Статуя она сама себе стоит, только знай голубиный помет с нее вытирай. А без твоего догляду сад запаршивеет мигом, задичает. Снова все бурьяном порастет, вместо урожая пустоцвет. Может останешься, Иван?

  Иванушка упрямо мотнул головой.

- Нет уж, Кощей, отправляй меня домой. Сыт я твоими яблонями по горло! Столько лет с ними вожусь, что тошно уже, - тут Иванушка сорвался на крик, - Да пойми ты, старый хрыч, я домой хочу! Хочу взрослеть, как все! Гимназию окончить хочу, на работу пойти! А яблони твои мне даром не нужны!

  Кощей только вздохнул.

 

  Гуси-Лебеди несли Иванушку домой. Сначала под белыми крыльями расстилалось Лукоморье, потом появились ровные квадраты полей, перечеркнутые линиями проселков, а потом откуда ни возьмись стали появляться кирпичные дома, заводские трубы, а где-то далеко задорно заискрилась на солнце железная дорога с замершим паровозом. С каждым мигом из памяти выполаскивалось сказочное Лукоморье, и с каждой секундой вспоминались, казалось бы давно забытые за годы Кощеева плена, вещи.

  Гуси-Лебеди спикировали к гимназии, и каким-то непостижимым образом умудрились пронести Иванушку в класс прямо сквозь едва приоткрытое по случаю весны окно. Пронесли, стряхнули за знакомую до последней царапины парту, и крикнув на последок, вылетели вон.

  И все пришло в движение.

  По доске заскрипел мел, ноги учеников под столами переминались и шаркали, пылинки крутились в солнечном луче. Иванушка блаженно улыбнулся. От чего-то на душе было хорошо-хорошо, только он не понимал от чего именно. Вроде бы когда урок только начался настроение было поганое, потому что на перемене сильно досталось портфелем по затылку, а сейчас хотелось блаженно улыбаться, и радоваться непонятно чему.

- Иван! – рядом с партой стояла учительница, - Повтори, что я сейчас сказала.

  Благостное настроение мигом испарилось. С ужасом Иван понял, что не только не помнит о чем говорила учительница, но и с трудом припоминает какой сейчас урок.

  Учительница укоризненно покачала головой:

- Ох, Мичурин, Мичурин, и когда ты только за ум возьмешься?

Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

16 Октябрь 2007 - Вернись

(25 сентября-15 октября 2007)
Земля с шорохом летит вниз, горсть за горстью, щепотка за щепоткой. Мы хороним его. Я хороню. Почему-то глаза до рези сухие – слезные железы словно устроили забастовку. Еще одна горсть сыпется на крышку гроба, и камушки выбивают дробь. Гроб заколочен. Зверски хочется курить, и вдобавок ко всему внизу живота дают о себе знать женские дни. Словно зомби я стою и стою над раскрытой могилой, и тупо смотрю, как взмах за взмахом, пригоршня за пригоршней его гроб скрывается под землей.
- Идем… - на плечо мягко опускается чья-то рука, - Дождь начинается.
Под редкими каплями мы идем к машине, а за спиной деловито, в две лопаты забрасывают землей свежую могилу. К счастью родители Сережи едут в другой машине, и не надо смотреть им в глаза, безуспешно пытаясь сострадать, безуспешно пытаясь заплакать. Слез нет, в голове пустота, и совершенно не жалко ни его, ни себя, ни весь мир. Все серое и ровное, как это осеннее небо над головой. Низ живота болит все сильнее, и мне кажется, что по ноге ползет мерзкая теплая струйка. Хочется поскорее забраться в душ, и хорошенько вымыться.
Машину подбрасывает на ухабе, и я со всего маху прикладываюсь запястьем о ручку двери. Замечательно! В такой день обязательно должно было случиться что-то подобное.
- Карина…
      Я едва не вскрикиваю – его голос так реален, словно он сидит со мной рядом. Кажется, мои видения продолжаются. Кажется я просто схожу сума. Все, его нет! Мы только что его похоронили, и я сама бросила горсть земли. Почему же я слышу его голос? Почему мне кажется, что он все еще жив? Почему?
- Карина…
      Со мной говорит освежитель воздуха. Картонная елочка, болтающаяся на той ручке, что расположена прямо над дверью, жарко дышит мятой мне прямо в ухо:
- Ты нужна мне, Карина!
Машину начинает мелко трясти на грунтовке, и освежитель бьется словно в припадке на своей веревочке.
- Останься со мной, Карина, - освежитель шепчет голосом Сережи, - Карина, вернись… Пожалуйста, вернись, Карина… Карина… Карина…
 
      С криком я просыпаюсь. Кошмар. Просто еще один кошмар. На часах чуть заполночь, в окно барабанит дождь, а на простыне и правда расплывается темное пятно. В тусклом свете уличных фонарей, едва пробивающихся сквозь потоки воды стекающие по стеклу, кровь кажется чернильной кляксой. Из-за стены, от соседей, доносятся крики младенца. На секунду комнату освещает вспышка молнии, а потом вязкой волной накатывает гром. Меня трясет, ночнушка липнет к мокрой от пота спине. Когда это кончится? За что мне это?
      Покачиваясь бреду в ванную, меня мутит. Верчу сначала один кран, потом второй, но в ответ слышу лишь мерзкое всхлипывание водопровода, засасывающего воздух. Ладно, черт с ним с душем, как-нибудь переживу. Разбухший от крови тампон летит в раковину, и керамика покрывается мельчайшими алыми брызгами. Да и плевать. Я сейчас просто сдохну, настолько мне хреново, так что не до аккуратности. Шарю в настенном шкафчике, и на пол летят флакончики с шампунями, гелями, солью для ванны, и еще миллион каких-то мелочей. Где же тампоны? Наконец я нахожу их - ярко-желтая коробка с жизнерадостным солнцем и дебильным названием "Мамина нежность". Неужели я сама купила эту пошлятину? Похоже на то.
Трясущимися руками вставляю тампон, пластиковая гильза летит в ту же раковину. Только теперь до меня доходит, что пальцы правой руки измазаны кровью, и смыть ее нечем, потому что водопровод приказал долго жить. Плевать, на все плевать! На белом махровом полотенце остаются бурые разводы, за то пальцы становятся чуть чище.
Я вскрикиваю - в зеркале вместо своего отражения я вижу Сережу. Он смотрит на меня и шепчет:
- Карина, не уходи. Ты нужна мне. Не уходи, Карина.
Схожу с ума, определенно схожу с ума. Видения наяву. Галлюцинации, не только слуховые, но и зрительные. Но почему? Мы ведь почти небыли знакомы. Или были? Мысли путаются, я с ужасом понимаю, что не могу толком вспомнить своих отношений с Сережей.
      Дверь ванной не открывается, побелевшие пальцы лишь скользят по округлой ручке не поворачивая ее. Волна паники захлестывает меня с головой. Да что же происходит?!
- Карина…
Я прижимаюсь спиной к двери, распластываюсь по ней в попытке быть как можно дальше от зеркала.
- Карина, не уходи. Вернись.
Я кричу прямо в это лицо, потому что если я не закричу, не выплесну весь этот ужас наружу, то непременно умру прямо здесь и сейчас:
- Чего тебе от меня надо, сволочь?! Чего ты хочешь?! Я ненавижу, ненавижу тебя!
Он просто смотрит.
- Я хочу что бы ты не уходила, что бы ты вернулась. Больше ничего, Карина.
- Отстань от меня, оставь меня в покое! – неужели это я кричу таким визгливым мерзким голосом?
Он качает головой.
- Я не уйду, Карина, потому что я не хочу что бы ты уходила, я хочу что бы ты осталась. Вспомни, пожалуйста, вспомни.
Что, что я должна вспомнить?! Разве я что-то забыла?
- Вспомни как все начиналось… Вспомни, Карина…
Начиналось? Все началось с того, что мне приснился сон про похороны, я проснулась от собственного крика, и оказалась в кошмаре наяву. Нет, все началось с его настоящих похорон, с заколоченного гроба, и с могилы, которую деловито забросали землей. Нет, даже еще раньше! Ну, конечно! Все началось с того, что этот идиот решил свести счеты с жизнью. Если бы не это, если бы он не бросился с того обрыва, если бы не его похороны, то мой рассудок не выкидывал бы таких фокусов. Если бы не это, то я не сошла бы с ума.
Дверь за спиной внезапно распахнулась, и, вскрикнув, я рухнула в темноту.
- Раньше, Карина, гораздо раньше, - шепнула темнота, - Вспоминай. Вспоминай… Вспоминай, и возвращайся. Я жду.
 
      Дискотека. Что я здесь делаю? Ну да, та самая городская дискотека, что в двух кварталах от моего дома. Только что с ней случилось? В оскалившиеся осколками окна вползает серый туман, пол завален мусором – полная разруха и запустение. Как я здесь оказалась? Я сплю? Это еще один мой кошмар?
      Осколок стекла впивается в стопу, и я едва не теряю равновесие от внезапной боли. Сон? Сон в котором можно порезать ногу? Кое-как ковыляю к невесть откуда взявшемуся тут запыленному пуфику, стараясь не наступить еще на что-нибудь острое. Как больно!
      Только теперь до меня начинает доходить вся нереальность ситуации – я, в одной ночной рубашке непонятно как оказалась в здании разрушенной дискотеки, мимо которой проходила буквально на днях. Я сошла с ума? Или, может быть, за те пару дней, что я не выходила в город, дискотеку успели уничтожить, и придать ей такой вид, словно она простояла заброшенной не один год? Везде пыль, потеки грязи, по стенам взбирается мерзкая бурая плесень, на полу загаженные лужи. А на том месте, где я в свое время танцевала теперь глубокая яма.
Страшно.
Нужно выбираться отсюда. Откуда-то возникает чувство, что вот-вот произойдет что-то непоправимое. Что мое время истекает. Что если я не начну шевелиться, то со мной произойдет что-то страшное.
- Карина!
Сердце взлетает куда-то под самую гортань, и тут же холодным комком падает в пятки. Меня зовут откуда-то с улицы, но этот голос… я не хочу, не могу, мне нельзя видеть того, кто меня зовет. Я знаю, что если увижу его, то тут же умру.
- Карина, где ты?
Теперь голос немного ближе. С каждой секундой то, что меня ищет, приближается. Голос какой-то трескучий, в нем сквозит жажда обладания. Голод. Похотливая страсть.
- Карина, вернись. Я хочу что бы ты вернулась, Карина!
Бежать, мне надо бежать, но ноги стали ватными, ужас не дает пошевелить ни пальцем. Пульс грохочет в ушах, а я никак не могу отвести взгляд от окна, в котором клубится туман. Вот сейчас, оттуда появится… оно… Сначала, как неверная тень, а потом перешагнет через подоконник… Окажется прямо здесь… Просто вышагнет из этого туманного марева, и произнесет мое имя.
- Карина…
Я вскрикиваю, хотя кажется, что сдавленная ужасом гортань неспособна проронить ни звука. Оно меня слышит, и от его торжествующего рева туманная пелена ходит ходуном, закручивается призрачными спиралями:
- Карина!!!
Ближе… еще ближе… с каждой секундой, что я стою скрученная ледяным ужасом, оно приближается, оно теперь точно знает, что я здесь. Туман неторопливо льется сквозь выбитые окна, словно мостя ему дорогу, и призрачные холодные нити уже облизывают мои босые ноги.
- Карина, я здесь, - теперь оно совсем близко, - Я с тобой, Карина, не уходи!
В тумане мелькает неверная тень – оно и правда уже здесь, пришло за мной. Вот-вот оно протянет из тумана свои жадные руки, и схватит меня. Схватит, прижмет к себе, и прошепчет мне на ухо своим ужасным голосом, что теперь мы будем вместе, что теперь я от него не уйду, что теперь я навсегда останусь с ним.
       Я вскакиваю, и в ногу тут же впивается еще какой-то осколок, но мне уже не до того – из тумана что-то тянется, что-то такое, на что лучше не смотреть, тянется, и хватается за оконную раму. Еще немного, и оно пролезет внутрь, сюда, ко мне. Бежать, мне нужно бежать!
- Нет, не уходи! – хрипит жуткий голос, - Не уходи! Потанцуй со мной!
Душной волной на меня накатывает перегар. Неужели это его дыхание? Да, оно должно пахнуть именно так, кислятиной вчерашнего алкоголя.
Забыв про боль в изрезанных ногах, я бросаюсь бежать, сама не зная куда. Подальше от окон, подальше от дышащего ужасным перегаром чудовища пришедшего за мной, подальше от этого жуткого тумана. То есть к центру танцпола – к яме.
Из за спины доносится звон стекла и какой-то треск – оно, то что пришло с той стороны окна, лезет внутрь, обламывая сворим телом осколки торчащие в раме.
- Карина… Карина… Карина…
Мне кажется, что я слышу, как оно скребет по полу ногтями, как ползет вслед за мной. Я почти вижу, как то, что заменяет этому чудовищу руку тянется к моей лодыжке.
Бедро распарывает огненная нитка боли, и я мельком понимаю, что проехалась им по торчащему обломку ржавой трубы. Нога подламывается. Теперь вместо ноги у меня онемевшая колода, в которой пульсирует нестерпимой болью ярко-красная исходящая кровью щель. А оно все ближе, я слышу размеренные мокрые шлепки, с которыми оно опускает на пол свои конечности. Оно ползет за мной, оно уже здесь. Оно вот-вот нависнет надо мной, хрипя мое имя, а потом протянет руки, и я навсегда останусь с ним.
- Потанцу-у-у-у-у-уй со мноо-о-о-о-о-ой…
Ползти. Мне остается только ползти извиваясь всем телом. Ползти, волоча за собой онемевшую истекающую кровью ногу, стараясь убежать от кошмара за спиной. Сквозь тонкий шелк ночнушки беззащитное тело дерут бетонные крошки, осколки стекла и пластика, обломки мебели, что-то еще, а я продолжаю ползти, продолжаю дергаться всем телом, толкаю себя вперед. Оно настигает меня в тот момент, когда мои руки вцепляются в край ямы. Я уже совершенно не чувствую пальцев, и в голове все плывет – сказывается кровопотеря. Острые края вывороченных плиток пола впиваются в ладони, запредельным усилием я втаскиваю себя на край, и в этот момент на мою лодыжку опускается его рука.
На одно бесконечное мгновенье все вокруг замирает.
Ослепительно белый ужас раздвоенным копьем вонзается в глаза, и я ничего не вижу, ничего не слышу, и из всех ощущений мне осталось только одно – ощущение его руки на моей лодыжке. Это не рука, это осклизлая голая ветка, пролежавшая целый сезон в грязной канаве. Вонючая мерзкая палка, обмотанная полусгнившими тряпками со шлепком опускается на мою ногу, облепляя ее своим влажным копошащимся теплом, и я понимаю, что все кончено. Он меня догнал. Сейчас он сожмет свои пальцы-крючья, с которых свисают мокрые ошметки, и потянет меня к себе. К своей груди, из которой вываливаются куски мягкой гнили. Он обнимет меня, и мы будем танцевать и танцевать, снова и снова.
Я кричу. Отчаянье это страшная сила, мои пальцы впиваются в край ямы, руки загребают, я молочу свободной ногой, стараясь хоть от чего-нибудь оттолкнутся, и внезапно переваливаюсь через край. Кажется, оно все еще сжимает мою ногу, и его острые кривые когти оставляют на ней длинные рваные порезы, но удержать меня оно уже не в силах. Снизу на меня смотрит темнота бездонной пропасти, и я, раскинув руки словно ныряльщик падаю прямо в нее.
Падаю и падаю, падаю и падаю, словно Алиса в стране чудес. Я даже успеваю почувствовать, как из раны на моем бедре вытекают капельки крови, набухают, отрываются, и, с каждым мигом безнадежно отставая, уходят в свободный полет. А потом я врезаюсь в удивительно твердую и холодную воду.
 
- Карина, проснись, Карина, ну пожалуйста! – кто-то теребит меня за плечо, и просит жалобным детским голосом, что бы я проснулась, - Карина, пожалуйста, ну проснись!
Мне сыро и холодно, это первое, что я понимаю открыв глаза.
- Карина!
Девочка. Маленькая девочка лет пяти-шести с огромными голубыми глазами, и грязным голубым же бантом на голове. Кое-как бормочу:
- Я проснулась, не надо меня трясти… - изо рта идет пар.
Оглядываюсь. Со всех сторон почти ощутимо наваливается полумрак. Я лежу на куче строительного мусора, сваленного посреди то ли длинной комнаты, то ли широкого коридора - залитый водой пол, и ряды голых панцирных кроватей уходящие в темноту. Под потолком грязные окна, кое-где заклеенные газетами, по невидимым подоконникам гулко барабанит дождь, с потолка капает. Где я? Как я здесь оказалась?
Только тут я вспоминаю дискотеку, и обломок ржавой трубы, распоровший мне бедро, но на бедре только царапины и синяки, никаких следов рваной раны. Ночнушка тоже почти цела, хотя и чудовищно грязна. Если бы не альтернатива остаться совершенно голой, я бы ее сняла.
- Карина, нам нужно идти… Мне страшно тут.
Глаза девчушки большие-большие, и смотрят они до того доверчиво, что я невольно улыбаюсь.
- Как тебя зовут?
Девчушка тут же начинает улыбаться в ответ:
- Алиса!
- Какое красивое имя! – с удивлением обнаруживаю, что совсем не лукавлю, мне и правда нравится и сама девочка, и ее имя, - Алиса, а ты знаешь, где мы находимся?
Алиса только мотает головой.
- Нам нужно идти, Карина! Нам тут долго нельзя!
Снова, как и в дискотеке появляется чувство, что вот-вот что-то произойдет. Вдоль позвоночника бегут мурашки. Я беру Алису за руку:
- Идем!
Осторожно, стараясь не упасть, мы спускаемся с той кучи, на которой я пришла в себя. Это оказывается не так просто, под ногами какие-то доски, слипшиеся до монолитности рулоны рубероида, прогнившие картонные коробки, мешки с окаменевшим цементом. У самой воды лежит пара изрезанных в лоскуты резиновых сапог. Жаль, они бы сейчас сильно пригодились. Лезть в воду босыми ногами совсем не хочется.
 Алиса жмется ко мне, ее маленькая горячая ладошка лежит в моей руке. Осторожно пробую ногой воду.
- Ай! – от неожиданности я вскрикиваю. Вода просто ледяная!
      А потом мы слышим вздох. Протяжный вздох великана прокатывается из темноты в темноту, и дыхание перехватывает от ужаса.
- Карина… - Алиса ощутимо дрожит, - Мне страшно…
Кое-как сглатываю, не время бояться. Только не при Алисе.
- Не бойся, маленькая, не бойся…
Какое-то время я смотрю в ту сторону, откуда донесся вздох. Ничего. Тишина темнота, да редкая капель с потолка.
Закусив губу, что бы не вскрикнуть, ступаю в воду. В первое мгновение она кажется обжигающе-горячей, и только потом до организма доходит, что все наоборот. Лодыжки словно стискивают плотные ледяные тиски. Интересно, далеко я уйду?
- Иди… иди сюда, Алиса, - от холода меня уже колотит крупная дрожь, горло перехватывает, - Я понесу тебя.
Алиса тянет ко мне руки, и обнимает за шею. Какая же она горячая! Сверху меня обжигает божественное тепло детского тела, снизу продирает до костей холод воды, а со всех сторон давит темнота. Закусив до боли губу, по щиколотку в обжигающе-холодной воде и с ребенком на руках я углубляюсь в темноту между рядами проржавевших кроватей, подальше от этих странных и пугающих вздохов.
      Снова великанский вздох, почти стон. Мне кажется, или в нем и правда есть что-то сексуальное? Ноги ниже колен давно уже превратились в сосульки. Я пробую считать шаги - точнее шажки, потому что ноги совершенно отказываются идти, и вот-вот подломятся. Один, два, три…
      Снова полу вздох, полу стон, на этот раз то ли ближе, то ли просто громче.
- Мне страшно, - в голосе Алисы явно слышатся слезы, - Мамочка…
Машинально глажу ее по волосам:
- Тихо, маленькая, тихо. Все хорошо, все будет хорошо.
Стараюсь идти быстрее, но я и так уже на пределе. Залитый водой проход между проржавевшими кроватями, такое впечатление, бесконечен. Перед глазами все сливается в однообразную кашу – тусклый свет, еле пробивающийся сквозь заклеенные газетами окна, черные скелеты кроватей, растрескавшаяся штукатурка стен, и плещущая под ногами вода.
Я вот-вот упаду. Холод, как вампир тянет силы, и если бы не горячее тельце у меня на руках, то я, наверное, уже давно бы просто легла навзничь прямо в воду, и постаралась уснуть.
- Карина! – Алиса почти душит меня в своих объятьях, и жарко шепчет на ухо. В голосе паника, - Там кто-то есть!
На моей шее наверняка уже есть несколько полновесных синяков.
- Алиса, солнышко, - господи, ну и силища в этих детских ручках! – Ты меня совсем задушишь.
Стальное кольцо на шее слегка ослабевает.
- Там кто-то есть, - она дрожит, - Я слышу, как за нами кто-то идет.
Я оборачиваюсь, и до боли в глазах вглядываюсь в темноту.
- Слушай… - руки вокруг моей шеи снова начинают неумолимо сжиматься.
Тишина. Где-то капает вода, в ушах бешено стучит пульс, ухо часто-часто обдает жарким дыханием Алисы. А потом я слышу всплеск, и снова накатывает тишина. Но я знаю, я точно знаю – это ничего не значит. Тот, кто идет за нами с каждой секундой все ближе, и с ним лучше не встречаться. Из темноты снова накатывает вязкий эротичный стон - протяжный стон мужчины, на пике сексуального наслаждения.
      Я отступаю на шаг, потом еще на один, и еще. Поворачиваюсь, и, расплескивая воду, ковыляю по проходу, стараясь увеличить дистанцию между собой, и тем, что следует за нами. Одна мысль о том, что Алиса попадет в руки того, кто издает эти отвратительные звуки, придает мне сил.
      То, что идет за нами, похоже уже не таится – всплески его шагов теперь слышны даже не поворачиваясь. Частые, очень частые всплески – наш преследователь почти бежит. Я тоже пытаюсь бежать, неловко переставляя свои омертвевшие ходули. Только бы не упасть!
       За слепыми окнами вспыхивает молния, и на какой-то миг я вижу далеко-далеко впереди конец этой чудовищной спальни – стену и угольно-черный прямоугольник двери. И почти тут же Алиса кричит от ужаса страшным детским криком, переходящим в ультразвук. Каким-то шестым чувством я понимаю, что ее испугала далеко не молния, а нечто такое, что она высветила в проходе за моей спиной, и сама едва нахожу в себе силы, что бы подавить вопль. Оно близко, оно уже очень-очень близко.
      За моей спиной темнота, в которой плавают яркие световые пятна, оставленные молнией. Прислушиваться бесполезно, пульс в висках заглушает все на свете. Я пячусь не в силах снова повернутся спиной к этой темноте. Оттуда кто-то смотрит. Кто-то или что-то. Шаг за шагом я отступаю, и тут молния вспыхивает повторно. Теперь мы кричим одновременно.
      В моем состоянии бежать невозможно, но я все же бегу. Бегу, взметая фонтаны воды из под онемевших ног, и прижимая к себе визжащего от ужаса вырывающегося ребенка, а нас преследует то, чей силуэт я на секунду увидела во вспышке зарницы. Искривленное нечто, лишь отдаленно напоминающее человека, жадно тянущее к нам длинные обезьяньи руки. Оно совсем-совсем, до ужаса, близко.
Теперь громогласные стоны раздаются непрерывно, гулко перекатываясь между стен. На сей раз они не прекращаются, и стонет уже не только мужчина, но и женщина. Внезапно я понимаю, что тварь догонит нас в момент оргазма, и никак иначе. Это будет ее оргазм – добраться до нас, дотянутся своими жадными руками, повалить в ледяную воду, а потом… Будь у меня лишняя секунда меня, наверное, вывернуло бы от отвращения.
Где же дверь? У меня почему-то не возникло даже сомнения в том, что за дверью нас ждет спасение. Только бы до нее добежать! Женщина вскрикивает, мужчина вторит ей тяжелым прерывистым дыханием. Кажется они оба уже на последней стадии, когда невозможно отыграть назад, и вот-вот одновременно достигнут оргазма, а проход все не заканчивается. Отчаянье захлестывает меня с головой. Ну где же эта чертова дверь?! Ведь она была так близко, я ведь видела ее! Женщина вскрикивает уже непрерывно, в такт все учащающимся фрикциям, и, словно вторя им, из-за спины доносится плеск шагов торопящейся за нами твари. Я даже слышу ее хриплое, сдавленное с присвистом дыхание. Такое дыхание может быть у хронически больного бронхитом курильщика. Алиса уже не кричит, а только еле слышно скулит мне в шею. Я от всей души надеюсь, что она не осмелится посмотреть назад, потому что то, что гонится за нами уже наверняка видно без всяких молний. Я спиной ощущаю, что еще буквально несколько секунд, и страшные лапы вцепятся в мою ночнушку, и рывком повалят в воду.
И в этот момент я вижу дверь. Она совсем близко, до нее рукой подать! Чернеющий проем с перекошенной дверной коробкой, разбухшей от сырости. Всего несколько шагов! Я должна успеть, должна обогнать этих невидимых любовников, эту жуткую тварь.
Все разом сходится в одной точке – два крика наслаждения, я, валящаяся в дверной проем, и кошмарный рывок, выдергивающий Алису из моих рук. Влетая в темноту, и безуспешно пытаясь поймать ускользающую детскую ручку, я еще успеваю услышать истошный крик "Мамочка!!!", а потом со всего маха врезаюсь головой в острое ребро ступеньки.
 
Голова раскалывается на части, внизу живота снова дергающая боль. Со стоном приподнимаю голову.
- Алиса? Алиса, девочка, где ты?
В ответ только шорох ветра в опавшей листве. Ее нет, она осталась там, в мрачном мире проржавевших кроватей, капающей воды, и похотливых стонов.
- Алиса… - по щекам сами собой бегут слезы, - Алиса, девочка моя…
Кажется, еще никогда я так не рыдала. Я билась в истерике, выла в холодное осеннее небо, вцепившись ногтями в щеки, и раз за разом повторяла и повторяла ее имя. Тщетно звала ее, не в силах вернуть.
      Не знаю сколько прошло времени, прежде чем я обессилила. Я лежала в холодной покрывающейся инеем листве, и хотела только одного – умереть. Просто закрыть глаза и перестать быть, потому что дальнейшее существование потеряло смысл. Буйство сменилось апатией. Я просто лежала и тупо смотрела на шевелящуюся палую листву.
      Я лежала на промерзшей осенней земле, и вот-вот должна была сама замерзнуть насмерть, но что-то свербящее не давало мне окончательно соскользнуть в темноту. До моего окоченевшего сознания капля за каплей постепенно стало доходить, что кленовые и дубовые листья прямо перед моим лицом шевелятся вовсе не сами по себе. Что-то черное копошилось среди них. Пальцы. Почерневшие пальцы в ошметках полусгнившей плоти дергаются в неглубокой ямке в каких-то нескольких сантиметрах от моего носа, силясь вытянуть на поверхность все тело. Судорожно дернувшись, я отползаю на пол шага, рот наполняется горькой слюной. Черные облезшие пальцы тем временем несколько раз сжимаются, загребая листья, вцепляются необычайно длинными обломанными ногтями в твердокаменную землю, и в осыпающейся воронке появляется уже вся кисть, с которой, словно перчатка, сходит кожа. Всем телом я ощущаю, как где-то прямо подомной от чудовищного напора гнутся и трещат доски гроба, в нос бьет чудовищная вонь разложения. Словно молния пронзает осознание, что я лежу прямо на могиле Сережи.
- Карина! – глухой голос из под земли едва слышен, - Не уходи. Вернись ко мне, я тебя жду. Я рядом, Карина. Вернись…
Что-то тыкается в прижатую к земле левую грудь, и больно царапает сосок. Прямо подо мной в земле копошатся пальцы второй руки – пока еще только стертые до костей кончики, но я знаю, что оно не успокоится, пока не выберется целиком.
      Я должна что-то сделать, иначе вот-вот окажусь рядом с ожившим трупом парня, которого сама же недавно похоронила. Бежать! Бежать, и подальше! Давя позывы тошноты, я поднимаюсь на ноги, делаю шаг, другой, третий, жизнь возвращается в онемевшее тело, и я ковыляю прочь. А потом словно во сне покачиваюсь на краю пропасти, нелепо размахивая руками. Прямо под ногами клубящаяся туманом бездна в которой исчезают мелкие камушки из под моих босых ступней.
- Карина, вернись! Вернись ко мне, не уходи…
Из-за спины слышится громкий треск. Я кое-как восстанавливаю равновесие, и отступаю прочь от пропасти. Обернувшись, я вижу торчащую из земли доску, с которой свисают перемазанные землей обрывки ткани. Доска трещит и конвульсивно трясется, рывками поднимаясь из земли все выше и выше. Мертвец вот-вот выберется на поверхность.
      Я ковыляю вдоль пропасти, в тщетной надежде сбежать от этого кошмара, но уже заранее знаю, что сбежать не удастся – пропасть окружает могилу со всех сторон. Земля на могиле пучится уродливым горбом, словно нора какого-то огромного крота, полуразложившиеся руки разгребают мерзлую землю, отбрасывая комки грязи. Некуда бежать, некуда скрыться. Все закончится здесь, на краю этой затянутой туманом пропасти. Вот-вот Сережа поднимется из земли, и проводит меня к возникшей норе, словно он Кролик, а я Алиса. Я начинаю хихикать – может быть в этой норе я встречу Алису? Не ту, которая гналась за сказочным Кроликом, а ту, которую я так и не сумела сберечь в мире проржавевших кроватей? Да, наверное, мы снова встретимся там, под землей, что бы уже никогда не расстаться. Только там будет сыро и холодно, но ведь в той спальне было еще сырее и еще холоднее, правда? Обессилено оседаю на скрученные листья. Ветер пронизывает насквозь.
- Карина, не уходи… - мне кажется, что я вижу, как в земле открывается и закрывается безгубый рот, блестят зубы, - Вернись, Карина, не уходи. Прошу тебя, вернись.
Я уже хохочу в голос, у меня истерика. Я сижу на самом краю пропасти, из которой тянет ледяным ветром, и смеюсь до слез. Из под земли появляется то, что осталось от Сережиного лица, в пустых глазницах что-то копошится.
- Карина, я люблю тебя, вернись!
Его губы давным-давно сгнили, и теперь зубы кажутся просто огромными. Жуткая вечная ухмылка поворачивается прямо ко мне.
- Карина, прошу тебя, не оставляй меня… - изо рта вываливаются кусочки глины.
Мой смех больше похож на всхлипы, руки трясутся.
- Сволочь! Это все ты виноват, гадина, - подвернувшимся камнем кидаю в него, но промахиваюсь, - Это ведь ты… Это ты ее у меня забрал! Что тебе надо, что ты еще хочешь?!
Сережа, или то, чем он стал, вцепляется в мерзлую землю, и с усилием вытаскивает себя из могилы до конца.
- Карина, вернись ко мне…
Нет уж, я не позволю ему прикоснуться ко мне, он не дотронется до меня. Я знаю, что нужно делать. Я знала это с самого начала. Словно поняв, что я задумала, мертвец тянет ко мне истлевшую руку, оскаленные зубы разжимаются в крике:
- Нет, Карина, не умирай! Вернись!
Я падаю. В который уже раз падаю, но на этот раз, наверное, в последний. Где-то далеко-далеко внизу я вижу камни. Почему-то они мне знакомы. Может быть это на них и бросился Сережа? Да, я уже видела эти стремительно приближающиеся камни, я уже падала на них, только в тот раз кто-то успел схватить меня за запястье. Или это я успела? Схватила Сережу за запястье, и на миг задержала его падение? Подправила его падение так, что он не рухнул вниз, а полу сполз, полу скатился по склону? Я не помню, а времени вспоминать уже нет. Серый гранитный валун внезапно оказывается близко-близко, и в яркой вспышке с размаху бьет меня в висок.
 
Я лежу закрыв глаза, и делаю вид, что сплю. К сожалению, я не могу так же закрыть уши, не могу снова впасть в благословенное забытье, и мне приходится слушать. В основном я слышу всякие глупости, реже что-то полезное. Я слышу, что я была в коме два месяца, или, что мое запястье почти срослось, а шрам на лице, по словам доктора, будет почти незаметен. Я слышу, что Сережа часто проводил у моей кровати дни и ночи, и постоянно звал меня, просил не умирать. Я слышу, что у меня было сотрясение, и что родители даже не подозревали, что у меня есть такой внимательный молодой человек. Я почти никогда не отвечаю, и вообще стала очень молчаливой, но родители не обращают на это внимания. Они, кажется, немного помешались после моего неудачного самоубийства. А молчу я в основном потому, что до сих пор не знаю, как теперь жить. Маленькая девочка с голубыми глазами и голубым бантом на голове, я ее никогда не увижу. Сережа часто держит меня за руку и говорит всякие глупости, но я не слушаю. Он, наверное, еще не понял, но у нас с ним нет будущего. Возможно, даже у меня у самой его нет, я еще не знаю. Он говорит, что любит меня, что без меня он умрет, что еще на той дискотеке, где мы познакомились, он понял, что искал меня всю жизнь. Я не отвечаю. Я почти ничего не чувствую, кроме гулкой и холодной пустоты внутри. Может быть кто-нибудь скажет, что аборт не повод для самоубийства, но по-моему это единственный повод вообще.
 
Коментарии (2) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

16 Август 2007 - Приговоренный к Осознанию

(16 августа 2007)
Идея рассказа нагло сперта у Сергея Садовникова, за что наше ему троекратное «КУ» =)
Что такое вечность? И что такое 150 лет по сравнению с вечностью? Просто мысли об этом.
 
Вечность – это сто пятьдесят лет. Не сто сорок девять, не сто пятьдесят один, а ровно сто пятьдесят. Моя личная вечность, поделенная на дни, часы, минуты и секунды. У Них это называется «Быть приговоренным к Осознанию». Хотел бы я знать, а осознавал ли тот, кто придумал этот способ наказания, что именно он создал? Вряд ли. Что бы это осознать и правда нужно его пройти, так что в каком-то смысле он был прав, будь он проклят. Ты думаешь, ты получаешь свою персональную машину времени? Ты думаешь, что пройдя за двойные белые двери, перед которыми с тебя снимут наручники, ты получишь бесплатный билет сквозь время? Что спустя сто пятьдесят лет ты выйдешь в мир, забывший о том, что ты сделал, и будешь считаться полноправным членом общества, чистым, как херувим? Возможно, так оно и есть, но вот, что я тебе скажу – Эйнштейн был прав. О, да! Старикан знал, что говорил, когда изрекал свое сакраментальное «Все зависит от точки отсчета, поэтому все относительно». Наверное, ему бы понравилась идея этой вечности длиною в сто пятьдесят лет, хотя не могу говорить за него. Здесь, в моей персональной вселенной, замершей где-то посередине пути от точки «ноль» к точке «сто пятьдесят» тоже все относительно. Поначалу дни мелькали со скоростью экспресса, складывались в месяцы, а может и годы, но, к сожалению, ничто не вечно, даже посреди вечности, пусть и персональной. Все замедляется. Сначала считаешь месяцы, потом недели, дни, часы, и вот уже секунды нехотя, словно вязкие капли смолы, срываются со стрелок невидимых часов.
Одна…
Две…
Три…
Я в стерильной, абсолютной пустоте, по сравнению с которой космос – ничто. У меня нет ничего, кроме воспоминаний. Приговорен к Осознанию. Не знаю в чем причина, может быть те, кто управляет этой машиной, создающей идеальный ад, как-то на меня влияют, а может быть просто это свойственно человеку. Я хотел получить свою машину времени, и я сделал для этого все необходимое, так что удивительного в том, что раз за разом оно приходит, что бы сесть на плечо? Я помню все до мельчайших деталей, даже оттенки запаха, даже мимолетные звуки, а вот суд, бесконечные аппеляции, и, собственно, приговор, уже выполоскались, вымылись из памяти. О процессе помню только жуткую усталость, предвкушение, и смазанную бесконечную череду пустых лиц. Я ничего не могу, даже умереть. Я не знаю сколько я уже тут, я не знаю сколько осталось. Я ничего не знаю, даже того, что отвечу на вопрос «Осознали ли вы то, что совершили?», когда придет время, и двойные белые двери откроются. Возможно со временем…
Четыре…
Пять…
Шесть…
Почему же так медленно течет время? Почему голова пустая, словно котел, и в ней ворочаются, раз за разом вспыхивая химически-яркими красками, картины того, что я совершил? Сто пятьдесят лет для осознания? Для того, что бы понять, что я сам загнал себя в ловушку? Я осознал, я уже все осознал! Нет такого преступления, для которого бы было справедливым такое наказание! Вечное здоровье, вечная свежесть, и вечный марафон из жутких картинок в голове, из звуков и запахов. Выпустите меня, поставьте перед расстрельным строем, и я с улыбкой сам скомандую «пли». Все, что угодно, что бы прекратить это. Почему же так медленно бежит время? Я уже начал забывать свое собственное имя, хотя ничего странного в этом нет, оно мне не нужно. Я стал забывать откуда я родом, и лица друзей – когда я выйду отсюда будут мертвы даже их внуки. То, что я сделал будет всего лишь строчками в похороненном в архивах отчете, и не более того. Наверное, только я один буду помнить все до мельчайших деталей. Раскаянье? Муки совести? Сомневаюсь… Сто пятьдесят лет, сто пятьдесят лет стерильной пустоты, даже без права обезуметь – вот что заставит меня помнить. Моя маленькая вечность…
Семь…
Восемь…
Девять…
Секунды это дробинки, летящие в гулкую темноту. Эйнштейн… Эйнштейн, и все же ты так и не понял главного – независимо от точки отсчета вечность всегда остается вечностью, даже если длится всего каких-то сто пятьдесят лет.
Коментарии (2) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

13 Июль 2007 - Дракон

(11 мая 2006 – 14 июня 2007)

Серая сеть дождя, словно занавес в балагане закрывала горизонт, не позволяя ясно видеть даже на пару стае. Третий , или четвертый день подряд  вокруг стояла серая промозглая хмарь, то и дело переходящая в назойливый дождь. От такой погоды, во времена моего похода под знаменами Хромого Герцога, за три седмицы перемерло, чуть ли не полсотни человек, да не в бою, а от простуд и других хворей. В моих родных краях такую погоду иначе, чем хворой и не называют.

Я натянул промокший насквозь капюшон поглубже, и тронул коня пятками. Если в ближайшее время не развиднеется, то животина вот-вот отдаст концы, да и я вместе с ней. Желаннее всего в такую погоду теплый сухой ночлег, да горячая пища, но мне такая роскошь, по всей видимости, не грозила. Насколько я помнил, на этой равнине ничего похожего на жилье никогда не было, в том числе и из-за местной препаскудной погоды. Низкие тучи даже в самое теплое время года словно цеплялись за что-то в небе, и нехотя начинали выплакивать свои слезы, да так, не выплакав их полностью, дальше и не двигались. Сам я не видел, но говорят по поздней осени, когда и в более благополучных краях льет как из ведра, тут разливается непролазное море грязи, по которому нет прохода ни пешему, ни конному. Врут, наверное, потому что по большей части под копытами камни, да трава, а грязи почти нет. Прошлый раз, когда я здесь был, все цвело. С тех самых пор не люблю вереск. Как вижу, так накатывает. Вспоминаю. Сколько ж лет я здесь не был? Так сразу и не сказать, давно не был.

На небе чуть развиднелось, дождь прекратился, оставив по себе тяжелую сырость, пропитывающую и без того сырую одежду влагой лучше проливного дождя. Старая рана в бедре снова напомнила о себе заунывной болью. Это мне в подарок от какого-то кнехта досталось. Стычка-то была ерундовая, а рогатиной я схлопотал так, что до сих пор хромаю. Четыре дня в горячке провалялся, думали, не выживу, но попустило. Рана не загноилась, зажила, только шрам остался. Уродливый, вовсе не такой, как художники на своих полотнах малевать любят. Нарисуют полоску тонкую, по щеке змеящуюся, да так нарисуют, стервецы, что этот шрам рыцаря на полотне изображенного не уродует, а красит наоборот. Не видали они шрамов настоящих, тех, которые в бою остаются от кропашей, да от дубин гвоздями истыканных. Ну, да и черт с ними, пусть малюют, что душе угодно, мне без разницы. Мой шрам больше всего застывший разлитый воск напоминает, бугристый весь, сморщенный. Меня выхаживали когда, все три дыры, что от рогатины остались, каленым железом прижгли, что б не загнило, а перед этим костоправ раны вычищал от осколков дерева, да еще больше их расковырял. Уродливый, в общем, шрам вышел, не героический совсем. Хорошо хоть ногу не отняли. Долго заживала нога, ох долго, а сейчас шрам, побледневший весь уже, зарубцевался. Это сколько ж лет назад было? То ли четыре, то ли пять лет прошло, что ли. Так это что ж выходит, я почти десять лет назад здесь был, на этой самой равнине? Э, нет, еще и пораньше получается. Лет через пять после того, как я здесь побывал еще молокососом зеленым, схлопотал по шлему хорошенько, а потом, как оправился, за море попал. А за морем провел без малого… А потом когда вернулся еще с рогатиной этой переведался не сразу… Так что ж это получается? Неужели пятнадцать лет назад мои похождения здесь начинались? Не может того быть! Глаза закрыть, так, словно вчера все было, нет, не может того быть, что б пятнадцать лет прошло. Память со мной иногда такие шутки выкидывает. Как в тот раз череп мне в плечи вогнали, так и путается временами все.

Из дымки показалась вершина, которую я сразу признал. Откуда такая знатная каменная гора посреди плоской, как сковорода пустоши взялась мне невдомек, но видать ее издалека, да и не спутаешь ни с чем, одна она тут такая. Удобный ориентир, со всех сторон заметный, не промахнешься. А ведь как раз недалеко от этой горы я про зверя и услышал. Про того самого дракона, который и по сейчас меня в кошмарах временами преследует.

Я остановил коня, и прикрыл глаза. Один поэт как-то сказал на одном из пиров, что любовь выжигает лицо любимой на обратной стороне век. Может и выжигает, только у меня другое там выжжено. Глубже, чем каленым железом выжжено.

Какая она сейчас? Та, которая…

Я сердито мотнул головой, гоня от себя ненужные воспоминания. К чему они? Если и правда пятнадцать лет прошло, то значит, вокруг нее выводок ребятишек давно бегает, а старшая дочь, может статься, своих уже нянчит. Зачем вспоминать? Вовсе незачем вспоминать, нет в этом смысла. Только прав был тот бард, когда, упившись дармовым вином, читал нам сорванным голосом поэмы, а мы – славные рыцари дружины – подбадривали его пьяным гоготом, и грохотом кулаков по заляпанному столу. Прав он был, говоря, что на обратной стороне век отпечатывается такое, что не вытравить, ни вырезать потом. Только он считал, что это лицо любимой должно быть непременно. Я слова-то такого не знаю, мне любить так, как в их поэмах поется, не доводилось. Да и зачем мне, я ж не герой легенд, обо мне песен не слагают. Я по-простому, девкам на сеновале юбку задираю, мне этого хватает. Потому, наверное, в глазах совсем не лицо стоит, и в похмельных кошмарах вовсе не светлый лик с укоризной преследует.

     Конь, словно почуяв, что долгий путь близится к завершению, сам пошел вперед. Вот только почему я не рад, что почти добрался? В кошельке звенят монеты, так что даже если прием не радушным вовсе будет, то сухую постель и горячую еду купить себе смогу, а там и жить веселее станет. А я вот не рад, ни ночлегу сухому не рад, и не совсем понимаю, что же я тут делаю. Словно заклятье какое-то в этот хмурый край вело, а сейчас отпустило. Что ж со мной происходит такое? Зачем я сюда приехал, что ищу, под холодным дождем, в краю вечной сырости и туманов? Того змея ищу, что стада изничтожал, и людей в лоскуты драл, может быть? Так он уже… А может все же ищу ту, которая первой мне любовь подарила? Может и ее.

     Конь неторопливо нес меня к чернеющей в дымке скале, а на меня будто нахлынуло что-то. Словно поток какой-то захлестнул, и завертел. В голове звенящая пустота, и через эту пустоту череда образов несется, и все тогдашние чувства снова все здесь, будто взаправду я на пятнадцать лет назад вернулся.

     Вереск тогда цвел, и наполнял воздух своим неуловимым ароматом. Вокруг горело лето, дождей в помине не было, и казалось, что более благодатного края во всем свете не сыскать. Трава, как сейчас помню, по пояс поднялась, и конь в ней тонул, грудью ее раздвигал, словно корабль дубовой скулой морскую волну. Правда, тогда я ничего ни в конях не понимал, ни в кораблях. В кораблях и по сей день ничего не смыслю, хотя море несколько раз и пересек. Кляча моя тогда казалась мне отличным боевым конем, а меч из паршивой стали самым лучшим в мире оружием. Совсем молокосос был, да с тех пор, похоже, не сильно ума набрался. Правда нынче конь подо мной и правда знатный, и меч у луки седла многим мечам на зависть, а все равно каким я тогда был, таким и остался. Разве только не таким наивным стал, да шрамов на шкуре прибавилось.

     Старею я должно быть, потому что начал понимать, почему старики всегда о былом грезят. И вино в их время было пьянее, и трава зеленее, и небо выше. Вот и сейчас почему-то пронзительно захотелось снова в тогда вернутся, снова под собой беспородную клячу почувствовать, а на поясе клинок с отвратным балансом. И что б вокруг свежее лето пылало, трава по пояс, и вереск цветет, куда ни глянь. Всю жизнь вереск терпеть не мог, а тут внезапно захотелось в вересковых зарослях оказаться. А еще тогда я улыбался во всю ширь своего рта, и не смущали меня ни неровные от рождения зубы, и вообще ничего не смущало. После того я уже редко улыбался, а когда улыбался, говорят, на оскал больше походило. Девкам нравится, когда им зверье на двух ногах клыки скалит, и жадными руками норовит залезть под подол, а тогда я улыбался просто и без затей. Потому что хотелось.

     Что такому сопляку надо, что б голову потерять? Да немного и надо. Простор вокруг, что б звенело все в душе от восторга, пара пронзительно-синих глаз, да история о драконе. Не простая история, а самая взаправдашняя, которая не где-то за морем, а прямо тут скот с пастбищ таскает, и людьми не брезгует. Эх, молодость бесшабашная! Людишки они что, они своих овец, да коров пасут, сеют да жнут, им с драконом не сладить. Что толпа крестьян с дрекольем да вилами против чудища сделать может? А я себя тогда удалым молодцем считал, которому сам черт не брат. Сбежал из отеческого дома, стащив старый меч, который в земле нашел еще в детстве, и отправился по свету странствовать. Усы-то тогда еще толком расти не начали. Сколько таких, как я сгинуло на первом повороте, сколько поперетонуло переправляясь через речушки, а сколько по болотам и трясинам? Из десятка таких лоботрясов скольким хоть одного честного удара мечом досталось, а не смерти от голода и холода по лесам и оврагам? Жизнь меня побила преизрядно, покидала, навидался я таких дуралеев, которые, наслушавшись легенд из дома за приключениями бегут. Иным и головы сносить довелось. А мне вот везло, да так, что в пору задуматься было, а не придется ли платить сторицей? Не задумывался я тогда, все естественным казалось. Сначала на дороге троих оборванцев разогнал, потом еще что-то такое же совершил, зарубил двух разбойников, на тракте на торговца напавших, и почитал себя неплохим мастером, и воином хоть куда. Даже то, что на том самом тракте блевал, прям над первым своим трупом меня не остановило, хоть уже тогда бы стоило задуматься. Вывороченные кишки совсем не романтичными оказались, и запах от них такой стоял, что лучше и не вспоминать. Так вот и занесло меня с мечом на поясе, и багажом героических побед в этот край, где вереск цветет, и по траве летом волны ходят.

     Дракон, про которого мне рассказали, был самым настоящим сказочным драконом, о котором в песнях поется. Прилетал на пастбища, овец и коров задирал, а иногда и людей, если кто убраться не успевал. Думал я тогда, что фортуна мне улыбается, как никому на свете. Вот же он – подвиг, которому любой рыцарь позавидует, вот он дракон, которого я могу зарубить, и привесить его голову на луку седла. Дураком был, рот раззявил, и слушал, слушал, слушал, а сам уже видел, как из пещеры победоносный выхожу. Может и отрезвила бы меня тогда та аура страха, что над деревней витала, да только потонул я в ее синих глазах, что так восторженно на меня глядели. Я для нее тем сказочным рыцарем был, что на белом коне приезжает, и всю несправедливость под корень, и плевать ей было, что лошадь моя серая в яблоках. А ведь вся деревня боялась, да так боялась, что даже после я такой страх не часто где встречал. Сильнее боялись только в подвалах Белокаменного, когда все входы в подземелье снаружи камнями завалили, и вода на исходе была. Вот там впотьмах, среди вони и стонов раненых, когда дети плачут, а женщины скулят, как побитые собачонки, да и проверенные войны то и дело на крик со слезами срываются, вот там мы боялись сильнее. Только там, под Белокаменным, это одно, а под чистым небом, когда вокруг вереск цветет, и небо непроглядно-синее над головой, это совсем другое. Не понимал я тогда этого.

     Из-за горы налетел порыв холодного ветра, и я качнулся в седле, как от хорошего тумака. Не прошел бесследно тот удар по шлему, ой не прошел. Не иначе из-за него я иногда вот так отключаюсь. Кажется, только что гора далеко-далеко была, а сейчас вот прям над головой нависает. Я чуть повернул коня, что бы неразумная скотина не переломала себе ноги на острых камнях. Не знаю, на кого я был больше зол, то ли на себя, что в воспоминания погрузился, то ли на коня, что тот прям в россыпь булыжников заехал. Не хватало еще тут подковы оставить. Кузнеца-то, небось, тут днем с огнем не сыскать, что б перековать коня, а если и сыщется какой, так только все копыто разворотит. Мне мой конь стоил столько, что деревенским и не снилось, а вот я, дурак, искренне когда-то считал, что воин коня только в бою отвоевать должен. Этого я за честно заработанные деньги купил, не за морем, правда, где кони такие, что за них серебром на их вес дают, но все равно знатный. Жалко будет, если сдохнет.

     К пещере я отправился пешком. Сейчас-то понимаю, что вовсе не о кляче моей в яблоках староста деревенский заботился, что б ноги на горной тропке не переломала, ведь тогда я себя героем считал, а героев, как известно, не обманывают, и на убой не посылают. Хотя, кто знает, может быть и была у старосты мысль, что я дракона победить сумею, но что-то сомнительно мне это, он ведь этого гада в деле видал, и стать мою далеко не молодецкую оценил. Удивлен был, наверное, когда я вернулся. А меня синие глаза подгоняли, синие, как небо над головой. И еще запах вереска, неуловимый, но такой отчетливый. Хотя, по совести сказать, не столько глаза меня смелостью наполняли, сколько то, что на сеновале произошло. Первая любовь, это все же первая любовь, и только с возрастом начинаешь в стогу сена девок мять без разбору, что б только похоть удовлетворить. А тогда мы оба – и я, и она – как слепые котята тыкались, ничего не смысля, но все же по сию пору мне кажется, что тогда я окрестности рая узрел. Редко когда такой восторг в жизни достается. Когда из под Белокаменного нас откопали, и я солнце над головой увидел, например. На волосок от смерти были, да так, что и хоронить не надо, сами по себе отходные читали. Да еще, когда чуть не потонули, когда три дня шторм корабль кидал, и половину команды за борт смыло. Вот, пожалуй, и все моменты из моей жизни, когда хотелось не то, что кричать от счастья, а даже не знаю что. Горы сворачивать что ли? Но тот раз особенный, потому что первый. Я к пещере дракона, словно на крыльях летел, мне поскорее обратно вернуться хотелось. Что там, в пещере, меня как-то не волновало, словно бы вопрос уже давно решенный – придти, дракона зарубить, и все. Весь разум отшибло.

     Конь споткнулся. Незаметно для себя я, как, оказалось, снова погрузился в воспоминания. Почему-то в воздухе пахло вереском. Я сердито мотнул головой, гоня наваждение, и направил коня в сторону от горы. И что его на камни тянет, словно там овса рассыпали? Наверное, его тоже постоянный дождь потихоньку с ума сводит. Рана в бедре ныла просто невыносимо, хоть за время пути пора бы было привыкнуть. У старых ран есть неприятное свойство напоминать о себе в сырую погоду.

     Не досталось мне подвига. Думаю, что такой штуки как подвиг вообще на свете не существует, по крайней мере, для того, кто этот подвиг совершает. Когда нас из под Белокаменного выкапывали, тоже говорили, что мы герои, которые предпочли смерть в катакомбах сдаче в плен. А нам, тем, кто без воды в темноте от удушья погибал, совсем не до подвигов было, и о сдаче в плен мы как о самом желанном благе помышляли. Геройство оно со стороны смотрится геройством, а когда ты сам герой, то называешь это дуростью. Я свою дурость еще у входа в пещеру ощутил, когда на меня первый раз драконьей вонью пахнуло. Я себя трусом не считаю, и на верную смерть ходить доводилось, но в юности меня не отвага вперед толкала, а гонор мальчишеский. Я обвязал лицо тряпкой, и смело в пещеру полез, размахивая самодельным факелом. Кашель меня разобрал после полусотни шагов вглубь пещеры, а глаза гореть начали и того раньше. Факел чуть не у самого входа шипеть, и плеваться искрами стал, да только что мне до того было? Мне бы тогда назад повернуть, но не повернул. Думаю, если бы дракон поглубже в пещеру забился, то я до него и не добрался бы, по пути свалился легкие выхаркивая. Кожа на лице и руках огнем горела, словно кислотой плеснули. Хотя почему словно?

До дракона я добрался, когда меня уже шатало, словно пьяного, и в голове стоял багровый туман. И я увидел то, что до сих пор ношу на обратной стороне век. Хотелось бы мне, что бы я поумнее в юности оказался, тогда, может быть, во сне синие глаза бы видел, а не громадную, дышащую тушу, исходящую дымящейся кислотой, словно потом. Но я не оказался. Дракон был огромен, я до того и не задумывался, насколько большим он должен быть, что бы задрать человека, или корову. В голове волки и рыси сидели, которые тоже охотники до говядины, только дракон оказался намного больше. Он лежал посреди пруда из кислоты, которой сочилось его тело, и по дымящейся поверхности бежала рябь от неровного дыхания. Дракон был болен. Очень болен. Та вонь, что шибанула мне в нос еще у входа в пещеру, была запахом болезни. Каждому, кто был в боевом походе, знаком этот запах. Запах мечущегося в малярийной горячке, запах гниющих ран, запах почерневших от грязи бинтов, запах гангрены и перемолотых в кашу костей. Дракон умирал, и убивал своими миазмами все вокруг. Я отступил. Сначала на шаг, потом еще на один. Убить ЭТО было невозможно.

А потом дракон посмотрел на меня. До сих пор меня преследует в кошмарах этот глаз, это взлетевшее вверх кожистое веко, под которым на секунду открылась мутная пленка, этот вертикальный зрачок, и сполох факела, пляшущий в его глубине. Когти на передней лапе сжались, вспахав слежавшийся, пропитанный кислотой песок, и дракон рыкнул. А потом двинулся на меня. Сейчас-то я понимаю, что никакой это был не рык, а разве что попытка рыкнуть, и не бросился он на меня, а может быть, всего-то едва вздрогнул. Но тогда я закричал от ужаса, подавился собственным кашлем, и бросился прочь. Мне казалось, что змей несется за мной, и вот-вот расплющит о стену пещеры одним ударом могучей лапы. Меч я тогда не потерял лишь потому, что он болтался на запястной кожаной петле. После я на правой икре насчитал шесть порезов, которые собственным мечом оставил, волоча его по камням.

Как выбрался из пещеры не помню. Помню, что брел по тропке вниз, а все тело горело снаружи и изнутри от кислотного тумана, которым я изрядно надышался. Еще помню, как из пещеры валил жирный чернильный дым - факел я прямо там и бросил, аккурат в кислотное озерцо. Не от большого ума, просто он из руки вывалился, когда меня ужасом скрутило. Глаза почти ничего не видели, кроме клочьев красного клубящегося дыма. Потом мне рассказали, что когда меня нашли, то из уголков глаз у меня текла кровь. Правда кровь текла отовсюду, из носа, из ушей, изо рта, да еще я и о камни поранился во время бегства. В общем, в деревню приволокли хрипящее нечто в разваливающейся под руками пропитанной кровью одежде.

Скала осталась позади. Ветер холодил сквозь мокрый плащ, и мне, в который раз за последние дни, захотелось забиться под какой-нибудь камень, съежится, и попытаться согреется.

Сколько дней я пролежал между жизнью и смертью я до сих пор не знаю. Я то приходил в себя, то снова проваливался в беспамятство. Староста после рассказывал, что с меня лоскутами сходила кожа, словно я пережарился под весенним солнцем, особенно с лица и кистей. Наверное, хорошо, что в это время я был без сознания, потому что позже, когда душа вернулась в тело, меня едва не свел с ума шелушащийся нос. Если бы к тому моменту с меня все еще отходила омертвевшая кожа по всему телу, то я бы, наверное, разбил себе голову об угол скамьи. Один только нос зудел и чесался просто немилосердно. Иногда, в моменты просветления, я видел ее синие глаза, и тогда шептал и хрипел что-то про то, что я убил дракона, и ей нечего больше боятся. Кажется, даже тянулся к ней тем, что было рукой – чем-то таким, что было замотано мокрыми тряпками, из под которых сочилась кровь и сукровица. По-моему я до нее ни разу так и не дотронулся, синие глаза были полны страха и отвращения, и лишь изредка в них мелькало что-то вроде сочувствия и жалости.

Я выжил. Выхаркал ведро собственных легких, сбросил шкуру, как змея, и выжил. Даже зрение восстановилось, хотя с тех пор я немного подслеповат, и перестаю различать цвета, когда сильно устаю. Правда, тогда я был совсем не рад, что не умер. Из начищенного металлического зеркала – деревенского богатства – на меня глянуло такое страховидало, что у рожениц от такого зрелища должно бы молоко пропадать. В том возрасте, в каком я тогда был, это самое страшное, оказаться изуродованным. Потрескавшаяся кожа, воспаленные набрякшие веки, покрытый язвами лоб, и постоянный кашель, после которого на ладони остается мерзкая густая слюна вперемешку с кровью. Люди отводили глаза, не хотели на меня смотреть. А я не хотел, что бы на меня смотрели они, я только как заведенный повторял, что дракон мертв, что я прикончил его, и что им нечего теперь бояться. Мне верили, и кланялись в землю, и кому какая разница, что дракон задохся в своей пещере в дыму от горящей кислоты, которая загорелась-то случайно? Об этом не знал никто. Никто, кроме меня.

Ни до того, ни потом, я не боялся неба так, как тогда. В кошмарных снах, в горячечном бреду, мне то и дело виделся дракон, падающий с неба, выставивший когти, и изрыгающий поток кислоты. Я не мог заставить себя ходить по улице, инстинктивно жался к стенам домов, и вздрагивал, когда над головой пролетала птица. Частенько просыпался от собственного сдавленного крика, когда раз за разом снилось, что дракон медленно выползает из своего дымящегося логова. Пока я болел у меня вылезли все волосы, выпали прядь за прядью, а когда отросли заново, оказалось, что они сильно побиты сединой. Почему-то мне кажется, что седина появилась именно тогда, когда я боялся неба, ждал, что дракон оправится, и прилетит в деревню. Она, та, чьи синие глаза и погнали меня на подвиг, мне не показывалась, избегала меня.

Я не остался уродом навсегда, язвы зажили, опухоли спали, и на теле почти не осталось следов от моего похода в пещеру, но это было намного позже. Тогда от привычного мне мира не осталось почти ничего. У меня не было лица, не было будущего, и даже синие глаза мне больше не принадлежали. Однажды ночью я просто сбежал, куда глаза глядят. Оседлал свою клячу, и гнал ее не глядя, сквозь поющий в лунном свете вереск. Вот такой я тогда был дурак. Пятнадцать лет. Поверить не могу, что прошло столько времени. Поначалу мне грезилось, что вот оправлюсь, залечу раны, и вернусь. Вернусь, что бы она увидела, что я не урод, и не страшилище, что бы в синих, словно море глазах снова появилась любовь, а не жалось и отвращение. Потом мечтал, что вернусь, как только стану справным воином, за плечами у которого победы одна краше другой. Еще чуть погодя думал, что вот как привезу ей из-за моря гостинец, так тогда в гости и наведаюсь. Так минута за минутой и пролетели пятнадцать лет, оказывается, а я как был дурень дурнем, так дурнем и остался. Зачем туда еду?

А вот и холмы. Точнее не холмы, а так, холмики, если с этой стороны смотреть. Промеж них и тропка вниз видна, которая прямиком к деревне выведет. Можно, конечно, крюк сделать, взобраться на один из них, и сверху деревню увидеть, но зачем? Скорее бы в тепло, к очагу поближе. Коняга мой, похоже, тоже уразумел что к чему, сам пошел к тропе. Теперь пяток поворотов, и окажусь в низинке, защищенной от ветра, где деревня и стоит. А сердце колошматит в груди, словно бешеное. Будто и не сердце вовсе, а паровой молот на манер тех, которые в кузнях стоят. И чего волнуюсь? Меня и не узнает никто, пятнадцать лет сами по себе срок не малый, а с моими шрамами на шкуре, так тем более. А все равно волнуюсь, как в тот первый раз, когда в синюю лазурь глаз смотрел, и тонул, тонул, тонул… Коня я не подгонял, некуда торопится, обождет очаг с горячей похлебкой. Пусть сердце успокоится, а то не ровен час удар случится. Видали мы таких, сам свидетелем был. Два дня как есть без передыху мечами махали, хорошо если выдавалась минутка вздохнуть свободно, да еще по жаре заморской. Выстояли, а как же. Вот после той сечи товарищ мой сразу махом ковшик студеной воды выпил, да и рухнул замертво. Если глиняный горшок поставить в печь обжигаться, и водой на него брызнуть, так тоже лопнет, вот и человек ничем не лучше того горшка оказался, лопнуло что-то в груди, и нет человека. Глупо. Глупо и страшно. Выстоял в битве, в которой из двух сотен отборных молодцев хорошо, если четверть уцелела, а помер от ковша холодной воды уже после того.

Потянул я время за хвост, вот и вцепилась мне деревня, словно разъяренная кошка в глаза всеми когтями. Да так вцепилась, что сердце и правда замерло, и биться перестало, а в живот, словно ледяной воды налили. Не было больше деревни. Конь идет себе, бредет, а я сижу, и вздохнуть не могу. Нет деревни, и все тут. Должна быть, а нету. Только какие-то колья из земли торчат, черные, оплывшие, словно коряги на отмели. Конь меня несет, а я не вижу. Нет, не прошел мне тот удар даром, ох не прошел. Вот и цвета снова пропали, все серым стало. И плывет перед глазами, словно в дымке все, качается. И почему-то синие глаза над этим всем. Не хочу я в них смотреть, не хочу видеть, что в них. И так знаю. И запах вереска, такой неуловимый, но такой отчетливый. Мотнул головой, сбрасывая наважденье, а в груди, словно когтями что-то рвет, вот сейчас сердце встанет. Коняка мой, совсем остановился, видать и до него дошло, что некуда больше идти. Стоит, понурив голову, а я все поверить, не могу. Вот рядом вросший в выжженную землю квадрат из вылизанных дождями обгорелых бревен, здесь дом был когда-то. А вон пеньки торчат, оплывшие уже, словно свечные огарки, там яблоневый сад стоял, как сейчас помню. Яблони были загляденье, и не скажешь, что в таком краю этакое богатство вырастить сумели, ветви через изгородь до земли опускались, а каждое яблоко румяное, налитое, словно рубин, и размером с кулак. Или это мне только так помнится всего лишь? Теперь и спросить не у кого. Земля под ногами твердющая, спекшаяся, выжжена вглубь незнамо на сколько, до сих пор ни травинки не растет. Когда же это случилось? А синие глаза все смотрят и смотрят с укором, и никуда от них не деться, потому что не было у нее выводка ребятишек, не было у нее старшей дочери, которая вот сейчас могла бы своего первенца в пеленки кутать. Ничего у нее не было. Пятнадцать лет, как не смотрят синие глаза на цветущий вереск, на яблони в цвету, на волны, гуляющие по сочной луговой траве. Уже пятнадцать лет как некому вспоминать о прыщавом юнце на дрянном коне, с паршивым мечом, и блеском в глазах. А вон оно как получилось, вернулся юнец-то. Только вот возвращаться некуда оказалось. Да и незачем.

Вот он, тот, кого я все пятнадцать лет почитал мертвым, кого боялся, кто мучил меня во снах. Скалится мне беззубым черепом, в ошметках чешуи, смотрит пустой глазницей. Совсем как тогда, только в узком зрачке не пляшет отблеск факела. Прямо посреди деревни, которую своей кислотой превратил в выжженную пустыню, смотрит, и насмехается. Выполз-таки из своей пещеры, и прилетел сюда. Прилетел, что бы умереть. И что бы убить. Бесконечна злоба твоя, дракон, и трижды дурак тот, кто поднимет на тебя руку. Не зря говорят, что в смерти дракона проклятье, да кто же эти сказки слушает?

Ухнули в гулкую пустоту пятнадцать лет, словно их и не было. Исчезли высокие волны, вздымающие травы на полях, исчез цветущий вереск, и его аромат, звенящий в ночи. И глаза, глаза тоже исчезли, исчезла непроглядная небесная синь, исчезла лазурь моря. Ничего не осталось. Выжжено и пусто, вытравлено драконьей кислотой. И сердце бьется ровно и тяжело, словно комок спекшейся мертвой земли, из под копыт коня.

Не знаю, что было дальше. Меня как будто и не было на этом свете, сознание померкло, и бродило где-то далеко-далеко от тела. Там, где яблони клонят к земле ветки с душистыми плодами, где солнце и свежий ветер, где может быть, можно встретится взглядом с глазами, которых нет.

Не знаю, когда я стал в себя приходить. Да и стал ли? Небо в этом краю всегда одинаково пасмурное, равнина всегда одинаково унылая, по крайней мере, в это время года. Может час прошел, а может и день. А может и больше. Конь стал чаще спотыкаться, и на меня напал кашель, а вокруг все было таким же серым, и мертвым. Раньше я боялся вот так умереть, от хвори и голода в дороге, казалось зазорным что ли, а теперь все равно стало. Долго-долго вел коня в поводу, что б не издох, сам еле ковылял. Дожди реже стали, а потом и вовсе прекратились, солнышко проглянуло. По настоящему в себя я приходить стал, когда удалось набрать сушняка, и развести костер, да при том неведомо как изловить здоровенного зайца. Горячее мясо и сухая одежда творят чудеса, это я еще по своим походам знаю. Нет лучшего средства привести одичалого бойца в человеческий облик, чем отмыть-отскоблить его от вшей и грязи, одеть в чистую одежду, и посадить за стол. Вот и я стал возвращаться постепенно. Солнце светило все чаще, на лугах вместо чахлых кустиков стала встречаться сносная трава, конь на ней, конечно, боков не нагуляет, но и не помрет. Словно драконья насмешка надо мной. Пятнадцать лет я тянулся к тому, чего не было, и вот теперь буду жить, сам не зная зачем. Правы были те, кто извел драконов под корень в наших краях, только вот муторно делается, как подумаешь о цене, которую им заплатить пришлось. А может бабкины сказки это, и не больше того. Кто его поймет теперь?

На заброшенном тракте, под утро, я встретил ее. Подобрал точнее. Маленький пугливый воробей, изголодавшийся и почти насмерть замерзший, в одной только льняной рубашонке, и бесформенном разбухшим от влаги башмаке не по размеру. Хоть и полумертвая от голода и холода она все равно пыталась вырваться и убежать, а когда поняла, что не получится, то стала биться и сорванным от простуды голосом что-то бессвязно кричать. Девчушка лет восьми, с зелеными глазами, в которых застыл такой затравленный страх, что даже мне не по себе сделалось. Не знаю, кто и что с ней сотворил, что б до такого состояния довести, да и знать не хочу. Мне ночных кошмаров на всю жизнь и своих хватит с избытком. И что с ней делать только? Смотрит волчонком, из под спутанных льняных волос, а сама сжалась, словно пружина, аж дрожит. Кое как уговорил поесть. Сначала чуралась, не подпускала к себе. Протянешь руку – вскрикивает, закрывается, а из чахлой груди писк пополам с хрипом еле слышный, да такой, что волосы дыбом встают. Потом взяла кусок, вырвала из руки. И почти не жуя принялась рвать его зубами. И глаз от меня не отводит, боится, что вот сейчас назад отниму. Что ж за зверь на двух ногах мог такое с ребенком сотворить?

Что теперь с ней делать, и как дальше двигаться ума не приложу. За руку ее не возьмешь, биться, словно в припадке начинает от ужаса, знать не добром ей человеческие руки запомнились. А отпустишь – сбежит. Как ни странно конь выручил. Кое-как посадил ее в седло, так тут же присмирела, оглядывается испуганно, но спрыгнуть не пытается, а потом и вовсе обняла коня за шею, носом в гриву уткнулась, и замерла. Правильно, девочка, животные они добрее людей, не всякие, конечно, но мой-то конь уж точно получше многих. Так в путь и двинулись.

А ночью она сбежала. Не удивительно в общем-то, я и ждал, что сбежит. Только заснул, как слышу, в кустах затрещало, глаза открыл, и точно – нет ее. Подбросив в костер полено я поплотнее укутался в плащ, и снова постарался уснуть. Только не идет сон. Глаза закрываю, и ее маленькую вижу, скорчившуюся под корягой, дрожащую от холода. Так, а что ж я поделаю-то? Ну, изловлю ее сейчас, а дальше? Веревками каждую ночь привязывать? Да и на что она мне сдалась вообще, мое дело какое? Накормил, одежку какую-никакую справил, авось не пропадет. Пропадет. Знаю, что пропадет. Не сегодня, так завтра пропадет. Замерзнет насмерть, или от голода рухнет, да и дикое зверье такой малявкой не побрезгует. Только ведь и правда хлопот с ней будет мешок, не на день, и не на два, а вообще непонятно на сколько.

Где-то заухал филин. Нет, не уснуть мне сейчас. Сел поближе к костру, уставился в огонь. Костер нещадно дымил, дым непрестанно лез в глаза, забивался в глотку. Только почему ж ноздри так щекочет запах вереска? Неоткуда ему здесь взяться, а ведь пахнет. И снова что-то тянет в груди, вот-вот оборвется. И глаза опять, только почему-то не синие, а зеленые, как изумруд. Испуганные, настороженные, и почему-то просящие. Я тогда, пятнадцать лет назад, эти глаза не сберег, не смог. А сейчас смогу ли? Достанет сил сейчас? Сейчас и дракона никакого нет, некого мечом рубить, не к кому в логово на верную смерть лезть. Хотя нет, есть один дракон, тот, который двуногий, который с ней это непотребство сотворил. Только где же его найдешь теперь, да даже если и найдешь, и голову снимешь, то поможет ли? Для нее теперь все драконы, все на одно лицо. Даже конь больше доверия вызывает.

Я отыскал ее у реки, в зарослях камыша. Она сидела чуть не по пояс в воде, и тряслась то ли от страха, то ли от холода. Наверное больше от страха все же. Я сейчас для нее чудовище, один из тех, кто над ней измывался. Она сама не знает, но я для нее др

Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

10 Январь 2007 - Летучий Голландец

 


Значит, про Летучего Голландца говорите? Да, легенда-то известная, только вот не легенда это вовсе, а самая, что ни на есть правда. Смеетесь? Ну, смейтесь, смейтесь. Надеюсь, не доведется вам с этим кораблем повстречаться, потому, что смех он раз и навсегда вышибает. Я почему подсел-то – смеетесь вы над ним, а море совсем рядом. Хотя какое это море, так, лужа. Но все равно смеется над ним не надо, не любит он смех. Я-то старый уже, а вы молодые, вам жить да жить. А вот слух у меня, девушка, по-прежнему отменный, не шепчите там, что я маразматик старый, который на угощение напрашивается. Копеечку зарабатываю сам, и выпивку свою сам оплатить могу. Кликните-ка официанта, пусть принесет пива, на сухую глотку такие истории не рассказываются. Нет, не про то вам рассказать хочу, не про легенду, которую все знают. Как не все? Эх, молодо-зелено, насмотритесь своих фильмов, в которых названия одни, а в чем дело и не знаете. Ну, так слушайте… А вот и пиво, в самое время. Значит, жил да был, веке этак в шестнадцатом, или семнадцатом капитан один, родом из Голландии. Звали его то ли Ван Дер Декен, то ли Ван Страатен, сейчас и не помнит никто, помнят только, что из Голландии он родом был. Богохульник и сквернослов страшный, вроде как на Ост-Индийскую компанию работал, но и мореход первейший. Случилось этому капитану однажды, значит, мыс Горн огибать, тот который мыс Доброй Надежды на нынешних картах, самая южная оконечность Африки. Удивительного-то в том не много, да только время для плавания было самое не подходящее, сезон штормов, но такому и сам черт не брат, поплыл он, а как же. Только так тот мыс никогда и не обогнул. Много раз, говорят, пытался он мыс Горн обойти, только каждый раз его шторм назад отбрасывал. Что там дальше случилось никто не знает, много разного говорят, только думаю я, что вымыслы это все. Никто с того корабля на берег так и не сошел, так что и рассказывать было некому, если подумать. По одной версии плыла на корабле молодая пара, и прослышал капитан о том, что везут они с собой драгоценности. Такой, как он, и мать родную не пожалеет, вот и бросил юношу за борт, а жене его предложил стать его служанкой, или за мужем на корм рыбам отправиться. Девушка его прокляла, кое-кто даже дословно передает, что она сказала, да только ерунда это все, даже если и была та девушка. Не человеческое то проклятье… Прокляла его, значит, и сама в море кинулась. По другой версии капитан сам своими словами, на себя проклятье навлек. Раз за разом мыс обогнуть пытался, и то ли душой поклялся, то ли еще чем, что назад не повернет. Как бы там ни было, но с тех пор так и не может он к берегу пристать, мается, неприкаянным по морям, и корабли встречные на камни завлекает. Что? Да, правильно, еще и про мятеж рассказывают. Говорят, что команда бунтовать начала против такого самодурства, и попыталась корабль назад повернуть, а Ван Дер Декен, или Страатен – уж как больше нравится – зачинщиков перестрелял, и уже тогда поклялся, что назад не повернет. Только глупости это, никто про тот мятеж, или про пару молодую, рассказать не мог, потому, что все легенды в одном сходятся – не вернулся корабль из этого плавания, и никто из тех, кто на нем плыл, на берег больше не ступили. Это все легенды, а я вам правду рассказать хочу. А вот верно вы, молодой человек, говорите, встречался я с Голландцем-то, встречался. Зря смеетесь, страшно это было. Страшнее всего, что я в жизни повидал, а повидал я не мало. Нет, не подумайте чего, жизнь у меня не бурная, но возраст, сами видите, преклонный, так что навидался всякого. И вот что я вам скажу, Голландец этот Летучий, самая что ни на есть правдивая правда, и повстречаться с ним хуже нет. Вы думаете, я седой, потому, что старик уже? Ха! Да ничего подобного, седина у меня в волосах с тех самых пор, как я в тот круиз отправился, будь он не ладен. А раньше темный был, как вот вы, даже темнее еще. Расскажу, расскажу, только вот пива еще принесут, и расскажу. Тяжко вспоминать. Уж столько лет прошло, а все равно тяжко, как будто вчера только было. Сколько ж мне лет-то тогда было? Уж и не упомню, память совсем дырявая стала. То ли двадцать четыре, то ли двадцать семь… Молодой, сопливый совсем был. Не смотрите вы так, двадцать семь это и правда еще сопли вытирать надо, да и тридцать тоже, если разобраться. А откуда мне знать, когда не надо? Вот, как могила впереди замаячит, значит и повзрослел. Да ладно, ладно, шучу я, не о том речь. Круиз тот начался совсем неплохо, враки это, что плохие предзнаменования с самого начала преследуют. Хотя может и были такие знаки, просто я их рассмотреть не сумел, но были люди и старше, и опытнее меня, так и они молчали. Погода была отличная, солнечная, море не волновалось, живи да радуйся! Вот мы и жили восемь дней, а на девятый… Ночью это случилось. С самого утра море спокойным было, как зеркало. Никогда не поверил бы, что море таким тихим бывает, если бы сам не видел. Что говорите? А и правда, Титаник со своим айсбергом столкнулся тоже, когда море на зеркало похоже было. Может и тут Голландец поработал, кто знает? Чем айсберг хуже скал, а Титаник лучше других кораблей?

Значит, с самого утра море успокоилось, словно испугалось чего-то. Мы тогда и не почувствовали ничего, только ближе к вечеру чувство какое-то появилось, когда туман опускаться начал. Нет, не пелена, как в фильмах показывают, а просто дымка над самой водой. Поверх смотришь, так до горизонта все видать, а на воду если посмотреть, то и не видно ее вовсе. На закате все пассажиры на палубы высыпали, потому что посмотреть было на что. Корабль, как по линейке прямо в закат плыл, и другого такого заката я никогда больше не видел. Небо огнем горело, словно пожар в небесах распалили, а корабль наш по воде, как по облаку шел. Вот тогда мне тревожно и стало, да и то, потому, что назад я оглянулся. Все вперед смотрели, закатом любовались, а я, дурак, назад посмотрел. Тогда-то в первый раз и испугался, потому, что позади корабля темно было. Впереди закат золотом горит, а сзади темнота подкрадывается, и нагоняет. Солнце в море тонет, а темнота все ближе и ближе, все ближе и ближе. Даже сейчас озноб пробирает, как вспомню. Стою на смотровой площадке, в поручень вцепился, и ни уйти, ни остаться. Как на духу скажу, закричать хотелось, что б поднажали, что б солнце догнали, не дали ночи нас накрыть. Не закричал. А солнце постепенно в море опустилось, и темнота как-то внезапно вокруг оказалась. Вот кажется светло вокруг, сумеречно только, а вот уже наоборот темно, только проблески света остались. Вот только тогда я в каюту к себе и сбежал, не раньше.

Круиз то был, если помните, ночью самое веселье, как и положено. Народу тьма, иллюминация всяческая, музыка, танцы. А на ту ночь день рождения чей-то выпал, кого-то из пассажиров. Капитан честь по чести на пол океана об этом объявил, ну, и танцы до утра пообещал, с выпивкой, музыкой, и всеми прочими прелестями. И знаете, что я вам скажу? Шабаш то был, ну как есть шабаш. Нет, не подумайте чего, все чин по чину было, никаких голых девиц, упаси боже! Это сейчас такая срамота за должное принимается, а тогда ничего такого. Только ведь шабаш он шабаш и есть. Словно бесы во всех вселились, веселье по всему кораблю радостное такое, бесшабашное, смех, пляски, словно в каждом силы на троих. Эх, молодой человек, видел я ваши дискотеки новомодные, видел. Ну да, те самые, где такие навроде вас возрастом обглотавшись таблеток словно паралитики в припадке бьются, и музыка не играет, а долбит в уши вроде того долота. Нет, ничего похожего, совсем ничего. Не знаю, как и сказать, что б поняли, эх, язык мой неповоротливый. Истово все было, по другому и не скажешь, словно в последний раз. Наверное, уже тогда чуяли все нутром, что Голландец на наш курс вывернул… Да я и сам отплясывал там за семерых. Ни до, ни, тем более, после со мной такого не случалось больше. Пляшу, как очумелый, радуюсь неведомо чему, в танце кружусь, да не просто так, а с теми самыми барышнями на которых раньше только украдкой смотреть и решался. А силы в ногах все не убывает и не убывает, бокал за бокалом опрокидываю, а в голове все одно ясно. Только вот ясно оно как-то было по странному – океан по колено казался. И что ты пей, что ни пей, все одно море по колено и горы просто так свернуть готов. И ведь все у всех спорилось, что странно. Самые косолапые вроде меня отменно танцевали, а уж оркестр такое вытворял, что не во всякой филармонии услышишь. Или это только казалось так? Сейчас-то уж и спросить не у кого… Вот уже под самое утро, значит, и случилось. Дайте-ка огня, без хорошего табаку что тогда не мог, что сейчас. Тогда, правда, больше курил, ну так ведь оно дело молодое, здоров был, что тот бык. Вот и тогда вышел к борту покурить. Голова что ли разболелась, или дыхания плясать уже не хватало, а может еще что. И не вспомню уж. Только как вышел, так весь хмель этот дурной и слетел враз. Потому что рядом он стоял, Голландец-то, борт в борт. И как по заказу по всему борту лампы погасли – весь наш корабль в огнях ярких, а один борт в потемках. Не спроста это было, ой не спроста, хоть потом и говорили, что где-то там кабель какой-то перебило. Вот стою я с незажженной сигаретой в руке, а прям передо мной – он. Я в морском деле, что твоя коза в апельсинах, не смыслю ничего, так что и не скажу вам бриг то был, или корвет какой. Мачт четыре штуки было. И корма высокая, с надстройкой, как на картинках. И ни огонька, ни звука. Хотя вру, был звук, только не больно его сразу и различишь, этот звук. Стонал корабль. Глухо, так, что не ухом слышишь, а словно кишками всеми, и пробирает этот звук аж до самых костей. Я замер тогда, прилип спиной к стене, и вдохнуть не могу, а волосы на загривке от страха шевелятся. А Голландец плывет себе прям рядом с нами, и дела ему ни до чего нет, и не замечает его никто, ни рулевой, ни дозорные. Плывет и плывет, ни быстрее, ни медленнее. Со мной на палубе тогда еще несколько человек были, тоже им что-то в бальном зале не сиделось. Уж не знаю о чем они тогда думали, да только словно околдовали их всех. Три парня, и девушка, как сейчас помню. Я-то поутру из шевелюры седые волосы выдирал, а они тогда хоть бы что, словно так и должно быть. Дико было. Дико и страшно, до жуткой жути страшно. Вот вроде протяни руку, и сотни людей среди света и музыки, команда по всему кораблю снует по своим делам, дозорные где-то на своей верхотуре, и никто не видит, что к нашему борту призрак присосался. Хотя как его не видеть, когда он чуть ли не здоровее нас, мачты небо царапают, и того и гляди весь борт сомнет? Но ведь не видел никто, не замечал. Только я, да еще несколько человек и видели жуть эту. Те, что со мной на палубе оказались давай пальцами в него тыкать, переговариваться о чем-то, смеяться. Ну, ни дать, ни взять в музее, или на выставке какой! А я стою, и колени трясутся. Вроде б и крикнуть им надо, что бы образумились, не будили лихо, а голоса нет, страшно хоть звук выдавить. Словно звук проронишь, и корабль этот на тебя… посмотрит. Так и стоял, словно примороженный, смотрел. А на верхней палубе тоже кто-то Голландца заприметил, не одни мы воздухом дышали. Тому, кто наверху был, руки бы пообрывать, хоть теперь-то уж что, столько лет прошло. В общем крикнул что-то дурное такое, навроде "йо-хо-хо". То ли пьян был в стельку, то ли тоже околдован, а проорал, и бутылкой в Голландца-то и запустил. Я вам честно скажу, таиться не буду, и стыда мне тут нет никакого, а только в тот момент, как бутылка эта в дребезги о палубу разлетелась, так я себе штаны от ужаса намочил. А вы, молодой человек, прежде чем улыбаться так, на моем месте окажитесь, а там посмотрим у кого пятно больше. В общем решил я, что тут нам и конец придет, только по иному вышло. Призрак как плыл себе, так и плыл, словно и не заметил ничего, а вот те четверо, что на моей палубе были словно обезумели. Зааплодировали, засмеялись, заулюлюкали, как дурные. Понравилась им шутка с бутылкой-то, дуралеям. А потом, как сговорились… Я уж и не знаю, то ли сходни эти в тот самый миг появились, то ли с самого начала были, а я не приметил, а только все четверо, как дети озорные, мигом на борту Голландца оказались. Вот я стою, к стене словно гвоздями приколоченный, нутро узлом завязано, колени трясутся, от ужаса ни вздохнуть, ни охнуть, а эти четверо у призрака на борту дурачатся. Один даме руку галантно подает, а она платье свое придерживает, что б со сходней половчее спрыгнуть, а двое других и вообще с улюлюканьями на палубе вокруг мачт в догонялки играть надумали. Ох и набрался я тогда жути, на всю жизнь вперед набрался. Вы уж как хотите, а я чего покрепче приму. Меня ж вот в тот самый миг и сломало. Если до того ноги еще как-то держали, то тут подломились, и я как есть по стене спиной съехал. И смех разбирает. Страшно до жути, а смеюсь, и слезы из глаз текут. Те четверо бесятся, кричат что-то, веселятся, а я скорчился, и то ли плачу, то ли смеюсь, и сам не знаю на каком я свете. Вот тут я голос и услышал, негромкий вроде, а только прямо в уши. Эй, на борту, говорит, почту до ближайшего порта не возьмете ли? И мешок к моим ногам падает. Я глаз тогда не поднял, наверное, потому и жив остался, что не видал, кто со мной говорил. Колени обнял, уткнулся в них, лицо спрятал, и только знай себе бормочу, что, мол, почта это дело святое, что, мол, доставим куда надо… А когда осмелился глаза поднять, так призрака уже и след простыл, только над морем полоска зари разгорается, и мешок этот передо мной. Вот и все почти уже, немного досказать осталось. Что? Да письма в том мешке были. Старые только очень, размокшие. Тех людей на свете и нет давно уже, а все им письма с Голландца шлют, только ни строчки в тех письмах не прочесть, расплылись все, пятна только и остались. Ну, утро, значит, настало, и словно апатия какая-то на весь наш корабль напала. Никто о той ночи говорить даже не хотел, словно мы все что-то постыдное совершили, о чем и не говорить лучше. Четырех человек как есть не досчитались, корабль повернули, и двое суток море бороздили, да только все понимали, что не найти нам их. Даже те, кто носу из трюмов не казали в ту ночь и те знали, что искать бесполезно. Потом половина пассажиров и чуть не вся команда с отравлением свалилась, и вода пресная у нас протухла. И компас, как потом выяснилось, с ума сошел. А ночи, как на зло, пасмурные пошли, ни звезд тебе, ничего, да и днем в такой хмари не сразу поймешь в какой стороне солнце. Я тогда серьезно думал, что Голландец нас просто так не выпустит, так и задохнемся, как на зачумленном корабле, ан нет, нашли нас. Буквально случайно какой-то корабль на нас наткнулся почти через неделю. Оказалось, мы с курса так сбились, что нас в той стороне и искать никто не думал. Вот и весь сказ. Четыре человека пропали невесть куда, еще трое от отравления и гнилой воды в пути померли, да и потом, говорят, кое-кто из пассажиров ни с того, ни с сего в петлю влез. А я, как на берег сошел, так больше к морю и близко не подхожу, особенно впотьмах. Письма те я капитану передал, что с ними сталось не знаю, да и знать-то не хочу. Вот такая вот история правдивая. Рассказал, и даже легче как-то стало. Я ведь до сей поры и не рассказывал никому, как оно дело-то было, да. А тут вот гляжу вы про Голландца судачите, да смеетесь, и не знаете, что такая вот жуть на свете на самом деле бывает. Вы, девушка, за этими тремя олухами своими приглядывайте, а то, неровен час, накличут они беду, вона как ухмыляются. Что черепа… Ну, ладно, ладно, пьян я, простите старого, не хотел обидеть. Пойду, пожалуй, ночь уже совсем. Эк, я, а! Пол так и качается, а ведь выпил вроде всего ничего. До свиданья, молодые люди, простите, коли что не так, может еще свидимся. Хотя навряд я сюда еще загляну, не по мне, когда антураж морской, не по мне. Да еще и когда море под боком…


Первый в этом году мой рассказ :)

Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

7 Октябрь 2006 - Всадник из льда


(21 сентября – 4 октября 2006)

 

На песню "Всадник из Льда" из "Эльфийской Рукописи"


В кармане закопошилось, и Клей невольно улыбнулась. Из под кожушка выглянула любопытная мордочка, и огромные сонные глаза в изумлении уставились на расстилающиеся вокруг предгорья. Котенок дернул ухом, и сладко зевнул.

- Проснулись, милорд Пушистый? – Клей осторожно почесала котенка за ухом рукой в верховой перчатке, - Вы проспали почти весь день, как вам не стыдно?

Котенок опять сладко зевнул, и снова изумленно уставился на окружающий пейзаж, вывесив одну лапку наружу.

- Вы проспали мост через реку, милорд, но это, наверное, и к лучшему, потому что врятли вам бы понравилось такое количество воды. Хотя, говорят, там ловят огромную форель. Или сомов, я забыла. Правда, признаюсь, милорд, я не увидела ни одной рыбки, так что не огорчайтесь.

Котенок зевнул в третий раз, и завозился, устраиваясь поудобнее в просторном внутреннем кармане кожуха, пришитым специально для него. Несмотря на то, что Клей именовала котенка милордом, он был вполне обыкновенным, беспородным котенком, подобранным на улице. Клей принесла его в дом маленького, мокрого от дождя, и полумертвого от холода, а потом целую ночь баюкала на руках маленькое дрожащее тельце, и согревала своим дыханием. В ту ночь она выплакала, казалось, все слезы, потому что была уверена, что котенок вот-вот умрет, но Пушистый не умер, и ответил хозяйке горячей и взаимной любовью.

- А потом мы проезжали березовые рощи, и вы их тоже проспали. Я бы сказала, наглым образом продрыхли в кармане, так что стыдитесь, милорд, стыдитесь! Рощи были просто великолепны, должна я вам сказать. На березах распускаются листья, и это прекрасно. Оказывается, ветви в проклюнувшихся из почек листиках на фоне неба вполне заслуживают кисти художника, хотя вам это, наверное, без разницы.

По началу отец Клей был не в восторге от того, что на одной подушке с дочерью, уткнувшись носом в чисто вымытые волосы, спит облезлый исхудавший котенок, но и тут Пушистый удивил всех. Оправившись, и отъевшись сметаной и молоком, он приятно округлился, а вычесанная шерсть оказалась неожиданно лоснящейся и пушистой, на зависть любой породистой кошке. Окончательно же смирится с нежной привязанностью дочери, отца Клей заставила прокатившееся повсеместно мода на пушистых кошек, потому что любой гость дома обязательно издавал завистливый стон, увидев Пушистого, вышагивающего с достоинством и грацией, гордо задрав нос, и выпятив белоснежную грудку.

- А вот виноградники были совершенно скучными, - продолжала делиться впечатлениями с котенком Клей, - И я сама чуть не заснула. К сожалению, милорд, спать в седле ужасно неудобно, это не ваш уютный и теплый карман. У меня болит поясница, и я натерла себе ноги, там где, стыдно сказать, они начинаются. Простите мне эту грубость, милорд, будьте любезны.

Пушистый ничем не показал, что он оскорблен, ведь он был истинным кавалером, и отлично знал, что кроме как с ним Клей своими переживаниями поделится просто не с кем.

- А сейчас уже вечер, и мы достигли предгорий. Как мне говорил отец, мы сначала поднимемся по дороге идущей в самое сердце гор до развилки, и там устроим привал, а утром поедем дальше. Так что, милорд, мы с вами почти что побываем в горах. Вы, насколько я знаю, никогда не были в настоящих горах, потому что холмы у нашего дома я не считаю. Я тоже не была. Надеюсь, мы увидим заснеженные вершины, и почувствуем свежий ветер из царства вечных снегов.

Пушистый, очевидно, не разделял оптимизма Клей, поэтому потер лапой нос, и решил, что пора вернутся обратно в карман, где хоть и не происходило ничего интересного, но за то было тепло, и очень уютно. Клей оттянула ворот, и заглянув в темноту, понимающе сказала:

- Да, согласна, ветерок уже и здесь не из приятных, милорд, но, позвольте заметить, с вашей стороны это просто свинство оставлять меня одну.

Пушистый тихонько мяукнул, давая понять, что ему очень стыдно, но из кармана вылезать на отрез отказался. Клей улыбнулась своему любимцу, и поплотнее запахнула кожушок. Вечерело.

     Проводник вывел караван к месту ночевки еще засветло, и Клей смогла насладиться видом гор в предвечерней дымке. На большой поляне расположились путники, приехавшие раньше них. Как объяснил Клей караванщик, эта поляна издревле служила местом ночевки едущих по Предгорному тракту, и так повелось, что все, знакомые и не знакомые, собирались у одного костра, совершенно не опасаясь друг-друга.

- Это особенное место, мазелька, скажу я вам, - доверительным тоном сообщил ей караванщик, расседлывая свою лошадь, - Не знаю почему, но, на моей памяти, на этой поляне никогда не случалось ни драк, ни воровства. В других местах я и не такого навидался, а здесь ни-ни. Все словно родственники становятся, и даже отъявленные душегубы, словно смирные дети сидят со всеми у костра, и никого не задирают.

Клей расседлала Перышко, и зажав седло подмышкой, с интересом посмотрела на караванщика.

- Сознайтесь, господин караванщик, вы ведь просто пытаетесь меня приободрить, верно?

     Под взглядом Клей караванщик густо покраснел, и она рассмеялась. Она отлично знала, какое впечатление производит на мужчин лукавый взгляд ее огромных зеленых глаз, один из которых, почти полностью скрывала длинная челка.

- Нет-нет, благородная госпожа, - торопливо заверил ее караванщик, мотая головой, - Ни в коем разе не вру, как можно! Хотя, по правде сказать, иногда, когда знатные господа везут с собой своих неразумных дитятей, приходится такие сказки рассказывать, но, признаюсь, чаще страшные, да ужасные. Про волков, да оборотней с вурдалаками, потому как пусть лучше дитё промается ночь без сна, чем уйдет невесть куда, и шею себе в овраге свернет. Но здесь я не вру, да и вы не похожи на неразумную да легкомысленную, мазель, так что ей-ей правду говорю, как есть. Особенная это поляна, уж вы мне поверьте. Только вы не думайте, что место это благое, навроде храма там, или еще чего такого, нет. Просто… Ну, словно присматривает кто-то, что бы не шумели. А люд чувствует, что ежели зашуметь тут, то можно накликать недоброе, горы разбудить, или того хуже…

- А что может быть хуже? – заинтересовалась Клей. В последнее время ее собеседником был в основном Пушистый, и она была рада поболтать даже с обычным караванщиком.

     Караванщик вздохнул, и потупил взгляд.

- Ну, хуже не хуже, мазель, а есть одна легенда. Ее частенько в предгорьях рассказывают, может и сегодня ночью кто вспомнит. Легенда про Всадника из Льда, который спит в этих горах. Горы его покой охраняют, горы его покой берегут, вот и не дают шуметь тут, беспокоить былое, а путник это чувствует. Вот и собираются все у костра, словно одна семья, и обид не помнят.

- Клей? – ее звал отец, - Подойди сюда, будем устраиваться на ночлег.

     Клей умостила Пушистого на сгибе руки, и пошла к отцу, досадуя, что не смогла расспросить караванщика про таинственного Всадника из Льда поподробнее.

 

     Отгорел невероятно красивый закат над горами, и на поляну спустилась ночь. На ночлег остановилось почти полтора десятка человек – два больших каравана, и несколько одиноких путников. Как и положено, по неписанному закону тракта, костер разложили из дров заботливо оставленными предшественниками, а привезенные с собой наоборот рачительно сложили в небольшую, неведомо кем, выстроенную хоромину. Пока было светло, щели хоромины подлатали мхом и глиной, вымели из нее древесный сор, и убедились, что пол не мокнет, и дрова не загниют. Забота о тех, кто пойдет после тебя, на тракте считалась законом, и нарушителей карали по всей строгости неписанных правил.

     Костер разложили на старом месте, на котором горели до того десятки костров, один на всех. Клей сидела на своем седле, и полной грудью вдыхала свежий воздух ночных гор, мимолетно играя с Пушистым поднятой с земли веточкой.

- Ну, что, милорд Пушистый, не пора ли нам спать? Хотя вы проспали весь день, и, наверное, совершенно не горите желанием отправится в наш скучный шатер, где совершенно нечем заняться.

     Пушистый в очередной раз бросился на веточку, прижал ее лапами к земле, и попытался ухватить зубами, но гибкий прутик вывернулся из под лап, хлопнул котенка по носу, и был таков. Пушистый завалился на спину, и принялся играть с ним поднятыми лапами.

- Да, милорд, вы совершенно не расположены ко сну. Как и я, в прочем, - Клей подперла щеку ладонью, ей было смертельно скучно.

- Мазель, прошу прощения, мазель, - это был караванщик, - Ваш отец спрашивает, не присоединитесь ли вы к ним у костра?

     Клей вздохнула – сидеть как истукан среди мужчин, вспоминающих былые войны, и рассказывающих небылицы, что может быть скучнее?

- Не седели бы вы на голом седле, мазель, - заметил караванщик, - Вы бы второй кожушок что ли подстелили, а то протянет холодом, ни сесть ни встать с утра не сможете. Ведь горы почти, вона как над головой нависают, холодом дышат. Идемте к костру, там теплее.

     Все так же подпирая щеку рукой, Клей грустно посмотрела на караванщика снизу вверх.

- Расскажите мне про Всадника из Льда, я думаю это интереснее, чем выслушивать истории о любовных похождениях незнакомых мужчин. И уж конечно интереснее, чем, наблюдать, как они напиваются.

     У костра и правда появилось два пузатых бочонка, которые тут же вскрыли умелые руки. Клей, хоть и была впервые в столь длительной поездке, но прекрасно представляла, что будет дальше. Сначала несколько тостов за былые победы, потом рассказы о том, кто в каких походах участвовал, и под конец, если не случится драки, или спора о политике, все закончится тем, что разойдутся гуляки только под самое утро, и будут целый день маяться от жестокого похмелья.

- Ох, мазель, вот ведь запал вам в душу этот Всадник, - покачал головой караванщик, - С меня же ваш папенька голову снимет, если вы к костру не придете, а будете здесь замерзать. Ну, прошу вас, пожалуйста, пойдемте. На тракте куда более интересные истории рассказывают, уж вы мне поверьте, и сегодня уж точно не одну расскажут.

     Позабытый всеми Пушистый наконец увидел свой шанс завладеть веточкой. С торжествующим урчанием он набросился на нее, прижал к животу, и начал молотить по ней задними лапами. Веточке приходилось не сладко.

- Давайте сделаем так, - твердо сказала Клей, - Я сейчас схожу в свой шатер, и возьму теплую накидку, из рысьих шкур. Мой отец увидит, что я завернута в нее, и не мерзну, и ничего вам не сделает. А вы мне расскажите про Всадника из Льда. Идет, господин караванщик?

     Несколько секунд караванщик смотрел в зеленые глаза Клей, и, наконец, махнул рукой.

- Ну, будь по вашему, мазель. Расскажу я вам про Всадника, не велик секрет, в конце-то концов. Идите за накидкой, да еще один кожушок прихватите, что б под мягкое место подложить, а я пока с вашим отцом переговорю. И очень вас прошу, снимите вы эти походные сапоги, не стоит в них сидеть. Сапоги знатные, подкованные, сносу таким нет, но непривычную ногу трудят неимоверно. Наденьте что-нибудь теплое, да мягкое, ноги вам спасибо скажут.

     Когда Клей вынырнула из своего шатра, завернутая в рысью накидку, и в мягких сапожках, караванщик уже сидел, прислонившись к одному из тюков. Клей пристроилась рядом, с Пушистым на коленях.

- Ну, с чего бы начать, мазель, - караванщик тяжко вздохнул, - Не рассказчик я, не умею красиво врать.

- Вы начните, - подбодрила его Клей, усаживаясь поудобнее, - Что за легенда такая?

- Легенда старая, мне ее моя бабка рассказывала, - караванщик запрокинул голову, и устремил взгляд в небо, - Эх, как от звезд-то тесно…

     Клей последовала его примеру. В небе и правда было тесно от звезд, словно кто-то рассыпал их полной пригоршней. Мерцающие осколки в небесной вышине.

- Бабка моя была соплеменницей Всадника, скажу я вам. Там, за горами, его родина, отсюда не близко. Вот и моя бабка там родилась, в Кервете, значит. Если вы заметили, мазель, то один керветец с нами тут, вон он, у костра сидит, с краю. Тот, который в накидке навроде вашей. Вот и Всадник тоже таким был, только тогда его Всадником из Льда никто не называл. Давно это все произошло, лет сто назад. Бабка моя не нагибаясь под лавкой проходила, когда эта история закончилась, а вишь ты как, до сих пор ее рассказывают. Уж не знаю, как в Кервете, а по предгорьям по сю сторону легенда известная. Кажется, лет этак несколько назад, один грамотей эту легенду даже записал, все хотел в книгу свою вставить, и в Белокаменном в таком месте выставить, где книг много. Словом каким-то мудреным называл, что язык сломаешь.

- Библиотека? – подсказала Клей. О библиотеках Белокаменного она слышала множество удивительных историй про то, что книги там стоят на полках в несколько этажей высотой, и ни влево, ни вправо конца-края этим полкам не видно.

- Аха, верно говорите, мазель, - закивал караванщик, - Вроде как-то так и называл. Вот ведь есть у людей языки без костей, любую заковырку запросто выговаривают. Вы не обижайтесь, мазель, я не в обиду. Сам-то я косноязыкий, хоть пол жизни с разным людом проболтал на дорогах, а вы вон как запросто с таким мудреным словом управляетесь.

     Пушистый решил, что ночной воздух слишком холоден для него, и полез к Клей под накидку.

- Милорд Пушистый, я настоятельно попросила бы вас не щекотать меня своими усами! – притворно возмутилась Клей, и сгребла котенка в охапку. Пушистый мурлыкнул, и свернулся теплым комочком у нее на груди.

- Красивая животина, - улыбнулся караванщик, - Мордочка умная, сразу повадку видать. Ну, да я, значит, про Всадника говорил. Было это лет сто назад…

 

…в одном из городов Кервета, где жил тот, кого позже назвали Всадником из Льда. Это был первейший воин, который в одиночку отваживался выйти на бой с десятком противников, и побеждал их всех до единого. Многие сетовали на то, что он был простого происхождения, и никак не мог рассчитывать на место командующего керветской армией, хотя и без того занимал в ней высокое положение. Но сам Всадник устал от битв и сражений, и вовсе не желал быть героем. Ему хотелось покоя, и простой мирной жизни со своей возлюбленной. Его невеста, Эстар, была дочерью губернатора одного из близлежащих городов, и славилась своей красотой на всю страну. И Эстар, и Всадник с нетерпением ждали уже назначенного дня свадьбы, когда грянула война. Войска Кишана, сопредельного государства издревле воюющего с Керветом, внезапно нарушили границу, и о свадьбе пришлось забыть. Три огромных армии, одну из которых вел сам правитель Кишана, грозили стране, и Всаднику вновь пришлось обнажить меч. Под командование Всадника отдали немалое войско, и он, простившись с любимой, отправился на войну. Та война была самой кровопролитной из всех, что когда-либо случались, и старики говорили, что настал конец света, и вот-вот люди истребят друг-друга. В водовороте войны было невозможно понять где друзья, где враги, и кто побеждает, поэтому воины, сжав зубы, просто сражались и сражались до последнего. Войско Всадника раз за разом побеждало противника, теснило его обратно к границам, когда пришла дурная весть – город, где Всадник оставил Эстар, взят в осаду армией кишанского властелина. Всадник думал не долго, он развернул свое войско, и, ослушавшись приказа, направил его обратно. Он гнал коней днем и ночью, беспокоясь о любимой, а в это время кишанцы, воспользовавшись его отступлением, окружили множество керветских солдат, уверенных, что их прикрывает Всадник, со своими бойцами, и уничтожили их. Всадник был объявлен предателем, которого купили Кишанцы, и многие его солдаты отвернулись от него. Однако многие, прошедшие вместе с ним огонь и воду, остались до самого конца. Как ни спешил Всадник, но все же опоздал. Его встретили дымы пожаров над обломками городских стен, и карканье воронья. Город был взят, и разграблен. Гордая Эстар, не желая попасть в руки захватчиков, бросилась на отцовский меч, прокляв нападавших страшным проклятьем. Горю Всадника не было предела, он потерял ту, которую любил больше жизни. Он похоронил ее в горах, в хрустальной пещере, и запечатал ее гранитными глыбами, что бы ни зверь, ни человек не тревожили сна его возлюбленной. На ее могиле он поклялся отомстить страшной местью захватчикам, и не знать ни сна, ни покоя, пока жив тот, кто штурмовал город.

     Всадник отправился с самыми верными ему солдатами в погоню за уходящей армией, хоть его и называли безумцем. Он снова гнал людей без сна и отдыха, и настиг Кишанского владыку, когда тот подошел к Белокаменному, с расчетом взять его без долгой осады. Всадник присоединился к защитникам города, и доблестно сражался, но город пал. Остатки защитников и мирные жители укрылись в подземельях Белокаменного, завалив за собой проходы, предпочтя смерть от жажды и удушья сдаче в плен. В последний момент подошли дружественные войска, и кишанцы отступили. Заточенных под землей людей выкопали из под руин, и среди них был и Всадник, исхудавший и осунувшийся, но готовый на все ради своей мести. Войско, что спасло его, вел родной брат Всадника, хороший солдат, весельчак и балагур. Исполняя приказ, он велел Всаднику сдаться, и предстать перед судом за предательство, но Всадник взмолился, сказав, что не может пойти на плаху, не исполнив свой долг перед умершей возлюбленной. Братья долго смотрели друг-другу в глаза, и взгляд Всадника оказался тверже. Брат, видя горе и неизбывную тоску, отпустил его, взяв обещание, что исполнив месть Всадник сам явится, и предстанет перед судом. Всадник отправился в погоню, а его брат был обвинен в сговоре с предателем, и вскоре казнен.

     Во второй раз Всадник настиг войско своего кровного врага, когда тот строил переправу через горную реку, в замен сожженной. Он пробрался сквозь спящие войска к шатру правителя, и сразился с ним. Всадник нанес ему страшные раны, но подоспевшие солдаты прикрыли своего повелителя телами, и Всаднику пришлось бежать. Чудом выскользнув из облавы он снова поклялся отомстить. Кишанский повелитель, едва оправившись от ран, сказал, что уничтожит наглеца любыми средствами, и повернул войско в сторону родного города Всадника. Ненависть и страх ослепили владыку, он знал, что пока Всадник жив, ему грозит опасность, и решился на самый подлый прием. К тому времени родной город Всадника был им давно уже взят, и использовался, как опора для наступления вглубь страны. Кишанский повелитель нашел престарелых родителей Всадника, и велел объявить, что если тот явится один и безоружный для сдачи в плен, то они не пострадают. Ведомый сыновьим долгом Всадник сдался, но кишанец обманул его, казнив стариков у него на глазах. И снова, глядя в глаза врагу, Всадник поклялся о мести. Кишанский владыка рассмеялся ему в лицо, и велел заковать в самые крепкие цепи. Никто до сих пор не знает, как Всаднику удалось бежать из плена, но он это сделал. Сбросил с себя цепи, убил охрану, и сбежал, забрав самого лучшего коня из табуна.

     Долго Всадник скрывался, прятался в самых глухих уголках охваченной войной страны, и вынашивал планы мести. К тому времени кишанские войска были разгромлены, и отступали все дальше и дальше к границе, и, словно тень, Всадник следовал за ними, выжидая момент, что бы нанести смертельный удар. Он был терпелив, и вот ему представился шанс. Когда войско кишанцев остановилось в предгорьях, Всадник решил, что настал его час. Темной безлунной ночью он, сбросив с себя доспехи, и зажав в зубах кинжал, взобрался по отвесной стене ущелья, по которой взобраться было невозможно. Ненависть и жажда мести помогли ему, распахнув за спиной черные могучие крылья. Всадник мстил за себя, за любимую, за брата, за отца и мать, и эта месть подняла его по гладкой скале, прямо к шатру врага. Всадник распорол полог, и оборвал жизнь кишанского повелителя. Последнее, что тот видел в своей жизни были глаза Всадника, последнее, что слышал – имена тех, кого Всадник потерял на этом пути. Всадник исполнил свою месть, и насадил голову своего кровного врага на пику, у входа в шатер.

     Месть была исполнена, но покоя Всадник так и не обрел. Рыдая, он ехал все выше и выше в горы, раз за разом повторяя имена Эстар, своего брата, отца и матери. Он молил небо даровать ему прощение, и небо сжалилось над ним. Когда он достиг самой высокой вершины, где лежит вечный лед, к нему вышла Колдунья Гор, и поднесла волшебный напиток. Всадник выпил его, и с тех пор его называют Всадником из Льда. Напиток убил в нем боль и печаль, заморозил его тоску, и он, впервые за долгое время, вздохнул с облегчением. Говорят, он до сих пор спит среди вечных льдов, и холодный туман, иногда спускающийся с гор, это его дыхание. Говорят, если потревожить его сон, то он спускается со своих заоблачных вершин, и горе тому, кого он встретит на своем пути. Всадник замораживает душу, и тот, кто встретится с ним, навсегда теряет способность любить и быть любимым, страдать и радоваться, плакать и смеяться. Всадник обращает все чувства и стремления в холодный лед, а потом снова возвращается к своему вековечному сну, и нет в мире силы, способной растопить его замерзшую душу…

 

- Вот и вся легенда, мазель, как ее мне рассказывала моя бабка, вся какая есть, - караванщик потянулся, хрустнув суставами, - Эй, мазель, не уснули там? Рассказчик из меня, что из барана булочник, так что вы уж не обессудьте.

- Грустная сказка, - наконец откликнулась Клей, - Мне жалко его. Он все потерял, что у него было, и даже душу свою превратил в ледышку. Неужели все так и заканчивается? Неужели у легенды нет продолжения?

- Нет, мазель, нету никакого продолжения. Спит Всадник в горах, среди льда, и никто не в силах его спасти. Хотя, кто его знает, может в кервете что другое говорят, он же тамошний, да и легенда оттуда пришла. Вы бы что ли, ежели так интересно, расспросили того керветца, что с нами приехал. Место тут особенное, так что не обидит, и грубость не скажет. Вона, посмотрите хотя бы, у костра до сих пор все чин чинарем, а ведь выпили-то уже преизрядно.

     У костра и правда все было тихо и мирно. Мужчины неторопливо беседовали, и не было ни залихватских тостов, ни галдежа, ни старых боевых песен. А над головой все так же кружился хоровод из звезд, и Клей казалось, что они ей подмигивают из небесной дали.

     Пушистый давным-давно уснул, пригревшись на груди, время перевалило за полночь, а Клей, несмотря на тяжелый день, совершенно не хотелось спать.

- Ну, милорд Пушистый, если вы не против, то я немножко пройдусь, а вы, будьте так любезны, оставайтесь здесь, и смотрите свои кошачьи сны, - она осторожно встала, и примостила спящего котенка в складках кожушка, на котором сидела, - Пусть вам приснятся мышки, огромная миска сметаны, навроде той, что вы съели за ужином, и, может быть, даже сыр, который вы так уважаете.

     Пушистый ничего не ответил, просто накрыл нос лапой, и заснул еще слаще прежнего. Ему было очень тепло и уютно.

- Я очень надеюсь, милорд, что в мое отсутствие вы никуда не сбежите, потому что меня это сильно расстроит, - Клей осторожно погладила любимца, легонько почесала за ухом, - Ведь, несмотря на все ваши выходки, я вас очень-очень люблю, и жить без вас не могу. Поэтому, сделайте одолжение, не гуляйте ночью один.

     Как и ожидалось, котенок промолчал, но Клей была уверена, что Пушистый сквозь сон все же мурлыкнул о том, что тоже ее безмерно любит, и пообещал никуда не сбегать.

- А теперь, - Клей поплотнее запахнула накидку, - Надо бы расспросить того господина из кервета, потому что это форменное безобразие, так заканчивать легенды!

     Керветца у костра не было. Стоя чуть поодаль Клей несколько раз осмотрела все вокруг, но рысьей накидки, похожей на ее собственную, так и не нашла. Не было керветца и у походной коновязи, не было у тюков и повозок, не было у шатров и хоромины с припасом дров. Заканчивая третий круг вокруг лагеря, и кляня все на свете, Клей внезапно вспомнила, что за поворотом тропинки мельком видела ручей, из которого, собственно, и набирали воду для ужина. Если керветец и мог где-то быть, то только там. Либо же он посреди ночи взнуздал коня, и вообще покинул лагерь, что лично Клей представлялось сомнительным. Клей зашагала к ручью.

     Керветец сидел во мраке, рядом со слабо искрящейся струей ручья, падающей с каменного выступа, и Клей не сразу разглядела его. Сюда, за поворот тропы, не достигал свет костра, и все тонуло в смутных тенях, которые разгонял только свет звезд. Клей в неуверенности замерла, и вся ее решимость куда-то улетучилась при виде неподвижной фигуры, сидящей на камне. Неверный свет звезд едва заметно обрисовывал овал лица и длинные волосы, искрился в шерсти накидки, а ниже плеч все терялось в непроглядной темноте. Над тропинкой повисла тишина, нарушаемая только страшно далекими голосами у костра. Клей не знала, как начать беседу, и вообще начала думать, что совершила изрядную глупость, разыскивая среди скал ночью совершенно незнакомого ей человека, а керветец словно и не заметил ее появления, хоть не услышать Клей, спотыкающейся в темноте на каждом шагу, было просто невозможно.

- Д… Доброй ночи, сударь, - Клей наконец совладала с собой, решив, что в двух шагах от костра, где сидит ее отец и множество мужчин, ей ничего не грозит, - Я вам не помешала?

     По началу ей показалось, что ответа она не получит, а в голове закрутилась страшная мысль, из-за которой волоски на шее встали дыбом – да жив ли он вообще? Но керветец ответил.

- Нет, не помешали, - голос был тих, спокоен, и как-то по особенному глубок.

     Сказал, и снова замолк. Клей все больше и больше жалела, что решилась на эту беседу, но просто так развернуться и уйти ей не позволяло ни упрямство, ни воспитание. Отец всегда учил ее, что к худу ли, к добру ли, но начатое надо доводить до конца, и Клей не собиралась нарушать это золотое правило.

- Меня зовут Клей, - представилась она, - Я путешествую с отцом по делам, вы должны были видеть его у костра. Высокий, с огромными рыжими усами.

     Керветец молчал, и, похоже, даже не думал представиться в ответ. Это внезапно придало Клей смелости, она разозлилась – больше всего она не любила грубиянов и хамов, а не представится даме в ответ было и грубостью и хамством одновременно.

- Если я не ошиблась, то вы, господин, из Кервета?

     Снова повисла тишина, но она все же дождалась ответа, произнесенного все так же тихо, как и раньше.

- Да. Оттуда.

- В таком случае, не затруднит ли вас ответить на несколько моих вопросов о вашей стране, - Клей решила брать быка за рога, тем более, что миндальничать с грубиянами ее никто никогда не учил, и учится этому она не собиралась, - Точнее не столько о стране, сколько о некой легенде, которая, как мне сказали, пришла из ваших краев.

     Про себя Клей решила, что если керветец и дальше будет вести себя столь неподобающим образом, то она просто развернется и уйдет, даже не попрощавшись, и пусть сидит себе сиднем в темноте один.

- Легенда? – голова керветца чуть повернулась, и звездный свет неожиданно ярко блеснул на пряди его волос, - Подозреваю, что вас интересует легенда о Всаднике из Льда.

- Да, да, именно она! – обрадовано воскликнула Клей, - Вы ее знаете?

- Разумеется знаю. Это старая легенда, и в Кервете все ее знают.  Керветец снова отвернулся, и опять застыл, как каменное изваяние. Клей подумалось, что он, очевидно, любуется бегущей водой, искрящейся в звездном свете.

- Ну… Мне не хочется верить, что все закончилось так, как в легенде. Я подумала, что, возможно, по эту сторону гор легенда не полна, и вы расскажите мне продолжение, - и тут же мысленно добавила "Правда какой из тебя рассказчик", но в слух, естественно, этого не сказала.

- Не полна, значит - проронил керветец, - Можете считать, что вы не слышали даже начала легенды, не говоря уже о конце.

- Что? Как это? – вскинулась Клей, - Я могу рассказать вам ее, почти слово в слово, если пожелаете! Или вы хотите сказать, что не все, что мне рассказали правда?

     Керветец протянул руку к ручью, и журчание воды изменилось. В темноте Клей ничего не видела, но по звуку могла бы угадать, что он делает. Вот вода падает на камни, а вот уже под нее подставлена ладонь, и брызги разлетаются в стороны, а вот пальцы перебирают воду, словно играя с ней, а теперь вода уже снова падает без помех.

- Не все? – из темноты донеслось что-то похожее на смешок, - Почти все, что вам рассказали выдумка, и не имеет никакого отношения к тому, что произошло сто пятнадцать лет назад. Ведь вам рассказали красивую историю о том, как Всадник из Льда бросился спасать свою возлюбленную, о пещере из хрусталя, о казни его родителей, пленении, и чудесном освобождении, и, под конец, о голове на пике прямо

Коментарии (5) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

1 Август 2006 - Глаза Ангела

 (31 июля 2006) 


Скажи мне, Ангел, почему так? Молчишь. Ты всегда молчишь, всегда прячешь глаза. Под ногами колючая галька, холодно. В шаге ядовито шипит пена прибоя, ветер треплет волосы, забирается холодной пятерней за шиворот. Куда я, Ангел? Зачем и откуда? Ты ведь знаешь, ты все знаешь. Ответь мне, хотя бы один раз ответь. Молчишь. Молчишь и прячешь глаза. Зачем тебе твои крылья, если ты не летаешь? Перо к перу, иссиня-черные крылья, а ты не летаешь. Мы похожи, я ведь тоже не летаю, я только иду по острой холодной гальке вдоль прибоя, и не понимаю, что я здесь делаю с тобой за спиною. Ты моя тень, мое отраженье. Ангел с черными крыльями, прячущий глаза. Помнишь, Ангел, тот луг? Ах, какой это был луг! Трава, кажется, была по пояс. Или выше? И солнце на небе ласковое-преласковое. Я лежала в этой траве, и пила взахлеб это голубое небо, этот ветер, эти запахи. Та травинка, которую я жевала, помнишь, как я жевала травинку? Она была сладкой, а сейчас у меня на губах только вкус соли. А ты чувствуешь вкус, Ангел? Не отвечай, не надо. Просто иди за мной, мы гуляем по осеннему прибою, вдоль этого неспокойного моря. А знаешь, этот ветер даже приятен, хоть я и совсем замерзла. Почему мы ушли с того луга? Ты знаешь, почему мы с него ушли? Может быть, расскажешь мне? Нет, не сейчас, как-нибудь потом. Я помню, как шла в этой густой траве, а ты, как и всегда следовал за мной. А еще над нами кружил шмель, и пахло клевером. Почему мы ушли оттуда? Не находишь, что это серое небо по-своему красиво? Посмотри, какое оно низкое и серое. Цвета свинца. И влажные валуны под этим небом в хлопьях пены. И шум моря. Красиво. И грустно. Я совсем замерзла, согрей меня своими крыльями. Хотя нет, твои перья наверное еще холоднее. А помнишь ту реку? Ту, что в лесу? Как мы плыли на лодке, ты помнишь это? Да, ты все помнишь, ты все знаешь. Только ты прячешь глаза, и молчишь. А мы плыли сквозь печальный лес, по реке затканной туманом, и берега тонули, словно в вате. Сколько мы плыли? Я не помню. В тумане ведь нет ни дня, ни ночи. Ангел, но ты ведь помнишь это? Я сидела на носу, и смотрела вдаль, а ты на корме. Ты был красив, черные тяжелые перья в каплях тумана это по настоящему красиво. Не обращай внимания, я несу вздор. Как спокойно было плыть по той реке, плыть в тумане, и гадать что будет за излучиной. Я совсем не помню, как мы пристали к берегу. Помню, что мы плыли очень-очень долго, и все. Наверное, я заснула, ведь так, Ангел? Заснула, и ты вынес меня на берег на руках. Да, наверняка так и было. А почему нет чаек? Наверное чайки не летают в такую погоду. Небо слишком низкое для них, ведь правда? Слышишь, как в камнях завывает ветер? Едва слышно, то выше, то ниже. Ты слышишь, я знаю. А почему мы ушли из того дома? Я помню то окно, и кусты белых роз. Много-много кустов. И зеленые изгороди, и тот фонтан, в котором купались птицы, ведь ты помнишь тех смешных воробьев? И желтых бабочек, которые залетали ко мне в комнату. Это был хороший дом. Кажется я рисовала тебя. Да, я рисовала тебя на фоне куста белых роз, ведь черное и белое замечательно сочетается. Я хотела нарисовать глаза, но ты ведь их всегда прячешь. Мы поэтому ушли оттуда, потому что я так и не смогла закончить портрет? Я скучаю по бабочкам. И по купающимся птицам. А ты, ты скучаешь, Ангел? Молчишь. Ну, что ж, давай помолчим. Посмотри на тот прибой, как он пенится. А брызги даже на вид холодные как лед. И взлетают высоко-высоко, почти под самое небо. Ты не хочешь взлететь, Ангел? Может быть у тебя получится, ведь ты никогда не летаешь. Ты просто следуешь за мной, зачем тебе крылья? Если бы у меня были твои крылья, такие сильные, такие черные, с такими лоснящимися острыми перьями, то я бы прыгнула с этого утеса, и попробовала бы полететь. Нет, не хочешь? Ну, как хочешь, тебе виднее. А еще я помню костер. Это ведь был остров, правда? Мы сидели с тобой у костра, а в небе было тесно от звезд. Сидели у тихой воды, подернутой дымкой, а плакучие ивы склоняли свои ветви, как шатер. Ах, какой же это был замечательный костер! Такой ласковый, такой горячий. Тогда было тепло и уютно, а сейчас я совсем продрогла. Как спокойно было там, и какое неспокойное море здесь. Там плескалась рыба, и каждый звук разносился над водой далеко-далеко, а здесь шорох и шум прибоя, шепот ветра, и мы вдвоем. И тишина, и не тишина одновременно. Ты понимаешь, о чем я, Ангел? Понимаешь - мы слишком давно вместе. Я не утомила тебя своей бесконечной болтовней? Да, лучше помолчи, ничего не говори. Идем дальше, вон туда, там, как мне кажется, камни не такие острые. Знаешь, а я раньше никогда не замечала, что мокрая галька так блестит. Тускло, но ведь блестит, словно льдинки. А может быть это и правда льдинки? А еще степь. Степь на закате, и серебряный ковыль. Помнишь, как я вела по нему ладонью, как он горел в лучах солнца? А степь была от горизонта до горизонта, и я бежала навстречу ветру, пока хватало сил. Ты знаешь, а ведь я даже не знаю, умеешь ли ты бегать. Ты всегда рядом, за моей спиной, стоишь, и молча прячешь глаза. Ангел, ты умеешь бегать? Ты чувствовал этот ветер, чувствовал стебли ковыля босыми ногами? Ангел, Ангел, ну что же ты молчишь… Мне что-то нужно, а ты молчишь. Мой единственный спутник, моя тень не показывающая глаз. Что будет когда я их увижу? Идем, не останавливайся.

 

Грива коня жесткая, и до крови врезается в пальцы. Мне больно, Ангел, я едва держусь! Все сливается в размазанное пятно, и я держусь из последних сил. Ангел, помоги мне, я не хочу упасть с этого бешеного иноходца, не хочу упасть в эти осенние листья, в эти лужи разлетающиеся бисером из-под копыт! Ангел, где ты? По мне хлещут ветви, и солнце, прорывающееся сквозь листву, раз за разом бьет в глаза. А ветер такой тугой, такой ароматный, наполненный запахами осени, крутым запахом грозы, которым хочется дышать и дышать. Ангел, тебя нет за моим плечом? Где ты, куда подевался? Я вот-вот разобьюсь, упав со спины своего скакуна, а тебя нет рядом. Может быть ты за другим плечом? Нет, и там тебя нет. Ангел, ты оставил меня? Ангел! А копыта бьют дробь, и гроздь ярко-алой рябины проносится у лица, пахнув терпким ароматом. А если отважится оторваться от развевающейся гривы, то можно увидеть лес. Можно увидеть яркое лоскутное одеяло, смазанное в неясную полосу. Красное, желтое, оранжевое, коричневое, багровое, и снова красное. Ангел, ах, как жаль, что ты не видишь это буйство красок! Выходит еще не время мне заглянуть в твои глаза? Мы встретимся, мой Ангел, обязательно встретимся, но не сейчас. Сейчас я вцеплюсь покрепче, и буду скакать сколько достанет сил. Пусть грива изрежет мне пальцы, а ветви исхлещут тело, но я буду держаться до конца. Я буду спешить к тебе, мой Ангел, и постараюсь растянуть эту дорогу подольше. И если меня достанет, то я прискачу к тебе через широкие плесы, через туман и взморье, через закатные степи и розовые сады! Я прискачу к тебе, Ангел. И загляну в твои глаза.

Коментарии (2) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

29 Июль 2006 - Апельсин

(ночь с 26 на 27 июля 2006)


      Утро было очередным, ранним, и почему-то странно задумчивым. Небо над головой отливало пронзительной голубизной, и ни ветерка, ни вздоха. Тишина. Сколько же сейчас времени? Впервые за две недели я проснулся в такую неведомую рань, и вышел покурить в оглушительную тишину гостиничного балкона, а полная огнями ночь на взморье казалась чем-то невыразимо далеким, тусклым, и размытым. Дымок сигареты ровной струйкой тек от раскаленного кончика, и расплывался ароматными облаками. Голова была чистой и не замутненной, словно кто-то наполнил ее хрустальной колодезной водой. За все эти дни одинокого пляжного угара я впервые увидел, как красив склон, на который я смотрел каждый день, покидая свой номер. Столько раз смотрел, а увидел только сейчас. Увидел изумрудную зелень, неторопливые облака, маленькие домики, вросшие в скалу, увидел все то, что до сих пор затмевали костры, вино, музыка, и звезды над головой. Как выглядит море я не знал – в темноте сложно рассмотреть. Я ехал к солнцу, и горячему песку, а получилось, что нашел ночную темноту, и бесконечный праздник на взморье.

     Сигарета догорела до фильтра, и рука замерла, не закончив движения. Прямо внизу были кусты роз, и почему-то казалось очень неправильным бросить окурок на беззащитные белые лепестки, поблескивающие капельками росы. Едва уловимое дыхание ветерка словно раздвинуло табачную завесу, и я уловил, впервые за черт знает сколько времени, едва ощутимый запах, запах цветов. Я просто не мог бросить окурок вниз, только не этим утром. Вечером, ночью, когда все вокруг бурлит потаенной жизнью, когда тьму разгоняют искусственные огни, и все становятся тенями в хороводе общего веселья – тогда да, сколько угодно, но только не сейчас. Этим утром вокруг меня сомкнулось какое-то тихое, незаметное волшебство, и я не мог, не хотел его спугнуть.

     Окурок я затоптал в пепельнице уже в номере. А потом распахнул окно – захотелось разогнать застоявшийся воздух, впустить свежесть этого утра, и, может быть, почувствовать запах йода, принесенный ветром. Солнце залило номер, прогнав мрачность и тусклость, которые поселились здесь вместе со мной, и неожиданно для себя я улыбнулся. Сколько же времени? Рука потянулась к мобильному телефону, и тут я увидел котенка. Маленький, с ладошку, он сладко спал на моей кровати в складках сбитых простыней. Котенка просто не могло, не должно было тут быть, потому что всего одну сигарету назад на этих простынях спал я, но маленькое рыжее чудо на моих глазах сонно вытянуло лапки, и перевернулось на спину, подставляя животик солнечному лучу. Я осторожно подошел к кровати, присел на корточки. Маленький-маленький котенок, рыженький с белыми подпалинами, и белым треугольничком на груди. Пушистый до невозможности, а на спящей мордочке то блаженное выражение, какое бывает только у спящих котят. Ну и откуда же ты взялся такой, спрашивается? Котенок перевернулся с боку на бок, перекинул лапки, и разлегся в совершенно невозможной позе, сохраняя однако все тот же блаженный и благостный вид крайнего довольства собой и всем миром. Я протянул руку, и осторожно коснулся шерстки, внутренне готовясь к тому, что незваный квартирант взлетит под потолок, выпустив когти, после чего сиганет в окно, но этого не произошло. Апельсиновое чудо всего лишь чуть запрокинуло во сне мордочку, подставляя моим пальцам шею и грудку. Как же давно я не гладил кошек! С внезапной остротой я осознал, что давным-давно в моих руках не было ничего живого и доверчивого, открытого ласке и вниманию. Мимолетные ночные красавицы не в счет, это совсем другое. Едва-едва, боясь причинить боль, я стал почесывать белый треугольник, и котенок тихонько заурчал, словно в крошечном тельце заработал маленький урчащий моторчик. Котенок мне определенно нравился, почему-то хотелось стоять на коленях, просто смотреть, как он спит, и легонько поглаживать, что бы он урчал и урчал.

Котенок в очередной раз потянулся, уткнулся носом в край подушки, громко чихнул, и проснулся. Два огромных заспанных глаза сонно уставились на меня, котенок сказал "Мррр…", после чего широко и с удовольствием зевнул. Я даже растерялся немного, потому что не представлял что теперь делать - то ли погладить, то ли взять на руки, то ли просто ссадить на пол, но Апельсин, как я уже мысленно окрестил своего нового знакомца, все решил за меня – просто и незатейливо, с завидной непосредственностью и доверчивостью, он сунулся своим носом под ладонь, напрашиваясь на ласку. Да, это утро наполненное светом, и свежестью и правда волшебное. Неожиданно я понял, что в углах глаз сами собой копятся слезы, и вот-вот потекут по щекам. Да что со мной такое? А Апельсин все ластился, и мурлыкал, ластился и мурлыкал. Незаметно моя голова легла на край кровати, что бы было удобнее смотреть на котенка, а рука все гладила и гладила рыжую шерстку. Апельсин внимательно посмотрел мне в глаза, подошел, и ткнулся своим лбом в мой, тихонько урча мне в лицо. Только кошки, дети, да еще влюбленные могут так касаться друг друга, просто ткнутся носом в шею, или прижать ладонь к лицу, и что-то невероятное поднимается из глубин, захлестывает целиком. Кажется слезы все же потекли по щекам. Я сгреб урчащий комочек в охапку, прижал к себе, и закопался носом в пушистую рыжую шерсть. Крошечный язычок лизнул меня в нос, в щеку, в глаза, и щемящее чувство нежности и обретения чего-то давно потерянного вновь захлестнуло меня. Это было поистине волшебное утро.

Коментарии (2) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

9 Июнь 2006 - Мои рассказы в Сети

http://lito.ru/sbornik/2386
http://zhurnal.lib.ru/editors/m/maljuk_m_w/
Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

7 Июнь 2006 - ВОР


 

            Эх, не люблю я господские дома! Хоть и богатые, хоть и поживиться есть чем, а все равно не люблю. Нет, те, что только что построены они, конечно, ничего, против них ничего я не имею, да только где ж их найти новые-то? Город он старый, раз в год может, что и строится, а так все старое, довоенное перестраиваем. Да и тут бы все ничего – старое, новое - да только господа в свои дома дерева хотят побольше – модно это у них нынче. Дерево в цене, везут из-за моря, вот и модно. Вот за это самое дерево и не люблю. Скрипит оно в самые неподходящие моменты, и чем старше, скажем лестница, тем чаще и паскуднее скрипит. А в моей профессии такой случайный скрип и последним стать может. Был я раз на каторге, хватило мне по самое не могу. Два года кайлом отмахал, шрам на пол лба заработал, да двух зубов лишился, вот и весь прибыток от той каторги. Правда надо сказать, что зубы вылетели дальние, так что улыбку дырами не уродует. А один из этих зубов так вообще гнить начинал, так что тому резнику, что мне его вышиб надо бы спасибо сказать, да только он уже лет шесть как помер бедолага от лихорадки.

Вот и стою я под такой лестницей, и думаю – идти, или не идти? С одной стороны на верху вроде тихо, стражи нет, темень непроглядная, а с другой, а ну как одна из полусотни ступенек запоет? Стража тут бдительная, аж сами Алые Мундиры, а значит, службу несут исправно, на посту не спят. Можно конечно до другого конца дома прогуляться – там черная лестница есть - как и положено каменная. Да вот только здесь – пол сотни ступенек преодолеть, а до черной лестницы шагов триста будет, да мимо окон, да по узкому коридору. А ночь как назло ясная, из окон лунный свет аж глаз режет. Нет, Марий, через дом идти тебе не резон. Ну, не резон, так не резон. Вроде выждал под лестницей, сколько надо, и даже больше, в доме по прежнему тихо, никакого переполоха – значит, взломанную ставню все еще не нашли, да и найдут ли еще не известно. Снаружи следов почти, что и нет, сама ставня закрыта, находится со стороны сада, в потемках. Так что успокойся, Марий, все идет как надо.

            Мысленно трижды плюнув под ноги, я выбрался из густой тени, в которой прятался, и  засеменил к лестнице. Осторожненько, осторожненько… Чтоб ни одна сволочная ступень не заскрипела, что б  одежда не зашуршала, что б отмычки не лязгнули… Хотя по совести сказать волнуют меня только ступени, все остальное уже въелось в плоть и кровь – и кончиками пальцев складку плаща придержать, и отмычки поплотнее в пояс заткнуть, и под кольцо на котором они висят хлястик подсунуть, и кинжалом на запястье по стене случайно не царапнуть. Раз ступенька, два ступенька… Готово дело. Похоже обеденная зала. И в самом деле, вроде стражи нет, хотя кто ж этих Алых Мундиров знает, два их секрета уже обошел, так может третий как раз тут и есть. Хотя непохоже, непохоже. Ни шороха, ни дыхания. Они все же стражники, охранники, им неподвижно только на смотрах стоять, а это не то же самое что в темноте таиться вора подстерегая. Нету тут никого.

            Зала оказалась большой, с большим столом в центре и десятком стульев вокруг. Но больше всего эта зала приглянулась мне тяжелыми портьерами на окнах, и толстым ковром под ногами. Спасибо, хозяева, удружили. Ах, да! Хозяина-то уже давно нет, только хозяйка осталась. Ну да ничего – спасибо вам, баронесса Ядвига, за толстый ковер на полу, и за тяжелые портьеры спасибо. А если к покупке сих прекрасных вещей, облегчающих жизнь простого вора, приложил руку ваш года два назад преставившийся супруг, то и ему нижайший наш поклон.

            Столовые приборы все как на подбор оказались серебряными и золотыми. Два из них  едва уловимо пахли чем-то сладковатым, их я вообще трогать не стал. Знаем мы эти штучки. Вору в темноте как определить что в руках у него – серебро и золото, или медь и латунь? Только на вкус. Кто поопытнее на вес определяет, кто позеленее - на вкус. Вот для таких кто в рот что ни попадя тянет и выставляют бдительные охранники на видное место дорогую вещь какой-нибудь гадостью сбрызнутую. Хорошо если не смертельной. По совести, говоря мне все эти сервизы и не нужны, выручка грошовая, а весят много, да и лязгают при каждом удобном и неудобном случае, но от лишнего куска хлеба отказываться – без штанов останешься. Вот и решил я сделать, как это среди нас называют, кубышку. Сложил все тарелочки с ножами и прочими вилками в мешок, заботливо переложив все это хозяйство подушечками набитыми сухим мхом, и задвинул под скамью в самый дальний угол. Буду возвращаться этим путем, и будут руки свободными – прихвачу с собой, а нет, так не очень-то и жаль.

            А вот теперь самое важное и начинается, то, ради чего я, собственно говоря, сюда и забрался. План дома как перед глазами стоит – вот эта дверь открывается на короткую сторону Г-образного коридора, а за поворотом - вход в ту самую комнату, в которой за семью замками, за семью печатями лежит кое-что, за что кучу золотых, неистертых львов обещано. Деревянные лестницы я не люблю, а вот деревянные двери как раз наоборот. Лёгкие они, открываются неслышно, не то, что металлические. Те скрипят и визжат самым препаршивым образом, даже самые смазанные. То ли дело легкая деревяшка!

Осторожненько я отжал замок, и на пол пальца приоткрыл дверь. Эх, госпожа баронесса Ядвига, наше вам с кисточкой! Душевная вы старушенция! Двери деревянные, лёгонькие, петли с замками смазаны, ковры на полах! Еще б вам лестницы на каменные переделать, так цены б вам не было! А вот то, что свет из-за угла коридорчика виднеется это уже паршиво.

Я прокрался к самому повороту, и вынул из пояса незаменимую в моем ремесле штуковину. Денег за нее отдал страх вспомнить сколько, но ни разу не пожалел. На первый взгляд обыкновенное металлическое зеркальце на гнутой ручке каких на рынке за лев – пригоршня, ан нет! Зайчика солнечного таким зеркальцем не пустишь, даже если захочешь, и темноту оно как бы освещает. Стоишь в темной комнате где руку-то свою с трудом видишь, а в зеркальце все отражается если не как днем, то как в сумерках. Полезная, одним словом, вещица. Вот эта вещица мне и показала, что по обе стороны от заветной моей двери переминаются с ноги на ногу целых два аломундирника. Эх, ну один туда-сюда, но два-то зачем?! Вот незадача-то. Ближайший ко мне – седой уже, опытный вояка, пялится себе в противоположную стену, и в ус себе не дует. Тот, что подальше – помоложе. Усы отпустил, да только редкие они у него какие-то. И скучно ему смертельно, зевки с трудом давит. Ладно, справимся!

Тихо, что б мышь не проснулась я снял свою воровскую суму где весь инструмент, что в пояс не лезет, храню, и положил на пол. Теперь черед вот этой вот трубки с иголками. Вы, господа аломундирники, кухонную утварь зельями поганите, так и я кой какие зелья в запасе имею. Фонарь газовый на последнем издыхании, еле светит, тень на моем конце коридора вполне густая, так что оформим в лучшем виде. Теперь дело за малым – из-за поворота вылезти так, что б не заметили меня. На ярмарках и представлениях базарных, силачи гири поднимают, танцоры выплясывают, кулачные бойцы челюсти друг дружке сворачивают, а вот попробовали бы они один шаг растянуть минут на пять, а лучше десять, вот я бы на них посмотрел! Тень от солнца так перемещается – вроде и на месте стоит, а вот уже и на пядь сдвинулась. Так же и я из-за поворота выходил. После такого все мышцы жалуются, и не даром. В страже новобранцев отжиматься частенько заставляют на один-два, а потом говорят «один с половиной!», и стоят они так на полусогнутых, стонут. А ведь правильно заставляют! Еще и приседать так же надо, и наклоны делать, и… да много чего так делать нужно! И хорошо, что не делают – нам, ворам, живется спокойнее. А я вот делаю, и потому эти двое меня нипочем не заметят, хоть между нами неполных пять шагов, и видно меня, по совести сказать, достаточно хорошо.

Ну вот, я сижу себе спокойненько, прям на виду у этих двух олухов, им только головы чуть повернуть, а они звезды на небе считают! Сижу это, конечно, не то слово, поза у меня сейчас далеко не расслабленная, а скорее даже наоборот – половина мускулов звенит от напряжения, а вторую половину вот-вот судорога сведет, но теперь дело за малым, выбрать момент удобный. А вот и он, тот самый момент – старый, тот, что ближе ко мне, чуть качнулся на носки, и мне во всей красе открылась шея молоденького, а молоденький в этот же миг перенес вес тела на нужную мне ногу. Ох, сколько же труда я потратил, что б научиться пользоваться этой трубкой со стрелками! Хорошо учитель попался хороший, да и сама трубка сделана не абы как, а по всем правилам. Наверное, года два с лишком я с ней упражнялся, прежде чем в первый раз с собой на дело взял. Зато теперь без нее, как и без чуда зеркальца, на дело - ни ногой! Стреляю я не то что бы, но с пяти-шести шагов в откормленную шею стражника попаду, а большего в моем деле и не надо.

Стрелка попала туда куда я и метил – в шею. Пролетела, прям за загривком старого, может даже по волосам мазнула, и попала. При моем мастерстве в обращении с этой штукой метить во что-то более мелкое, например чтоб прямо под ухо, смысла не имеет. Попал, и ладно.

Заваливаться стражник стал именно туда, куда я и рассчитывал – на своего сотоварища. Стоит зелье плаченых за него денег, стоит, с ног валит на ура! Вот только старый моих ожиданий не оправдал. По моим-то расчетам, он должен был валящегося молодого подхватить. Хотя бы рефлекторно! Ан нет, опыт дело такое. Вон и рука уже к мечу тянется, и рот вроде открывается, что б тревогу поднять, и все тело в мою сторону подалось, что б туша падающего не придавила. Вот стервец старый, а! Всю песню мне сейчас изгадит! Еще ведь даже не понял что произошло, и с какого конца коридора беда грозит, а уже голосить готов. Ну да ничего, и с этим справимся. Мне, в общем-то, что так, что сяк действовать приходится одинаково – кинуться вперед, и царапнуть старого такой же иглой, какой я молоденького свалил, и ничем мне он помешать не сможет, когда я движение начал едва только понял, что попал куда надо и как надо. Беда вся в другом – как оба тела разом подхватить, что б не брякнулись они на пол с грохотом и шумом, что б весь дом не перебудили? Если б старый молодого поддержал, то я бы их разом двоих в объятья бы и принял, а так того и гляди по отдельности ловить придется. Хорошо хоть дверь сама по себе узкая, как в старину строили, так что и стоят они близко друг от друга. Была бы широкая, в полтора шага, как нынче модно, так совсем беда бы была. Эх, жизнь воровская, и чего только не случается! Получи старый прям по морде наотмашь, уж куда придется. Глаз бы тебе иглой не выцарапать, да как получиться.

Подхватил я их обоих, подхватил. Молодого у самого пола за шиворот сгреб, под старого бедро подставил, рукой в стену уперся. До чего же эти мундиры их красные штука поганая, зла не хватает. Обшиты для красоты всякими рюшечками за которые схватишься, а они под пальцами трещат, а за сам мундир еще поди схватись, он и не гнущийся почти от вышивки. Одно хоть радует, что ножны у них «домашние», без оковки, что б значит, шуму от них меньше было, сапоги мягкие, да и вообще железа не особо много. Вот что значит наемная стража в богатом доме, не то что уличные – на каждом железа по пол пуда. Такого со всем старанием тихо на пол не уложишь.

Ну, Марий, теперь счет на минуты идет. Если кто слышал хоть что-то, то прям сейчас и заявятся, а если не слышали, то отсутствие караула рано или поздно заметят. Нашумел-то я изрядно, но пока вроде тихо. А раз тихо, то работать надо. Замок в двери простенький, открывается на раз. Пошуровав отмычкой замок я действительно открыл. Комната темная, особенно после света газового фонаря, но выбора нет, надо прямо сейчас убедиться, что она в самом деле пустая, как и обещано. Тут уж на игры с иглами времени нет, кинжал в руку, и молись что б греха на душу брать не пришлось. Глаза у меня хорошие, к темноте моментом привыкают. Дверь за собой прикрыл, пару раз моргнул, и уже вроде как и видно все. Гостиная что ли? Маленький столик, цветы, несколько кресел. Пусто. Еще две двери с занавесями. Спальня. Кровать под балдахином застелена, значит точно нет никого. Вторая смежная комната – кабинет, как и положено кабинету со столом, и шкафом, набитым книгами. Не обманули, значит, в отъезде госпожа Ядвига на ее счастье. Хоть и милая она старушенция, которая правильные двери в доме держит, и замки с петлями регулярно смазывает, а пришлось бы мне ее, скорее всего, на свидание к мужу отправить проснись она не вовремя.

Прибрав по пути с туалетного столика несколько золотых перстней и тонкий браслет, я быстренько затащил мирно посапывающих стражников в комнату, прихватил свою суму, и вернулся в спальню. Вот он, тот самый портрет – пра-прадед баронессы, весь в шелках, руки в боки, надменный, словно не барон он вовсе, а самый что ни на есть король. И чего все богатеи так обожают тайники за портретами делать, ума не приложу. Тайник он же от слова «тайна» происходит, и делать его за такой приметной вещью, как за здоровенным портретом… нет, никогда я этого не пойму! Хотя по мне так пусть прячут, мне же лучше. А вот то, что тайник глупо расположен, совсем не значит, что никакой секретки тут нет. Я вынул из сумки бездымную лампу – тонкий прозрачный цилиндр – и с хрустом свернул крышку. Уж и не знаю, где эту плесень берут, но едва на нее попадает жидкость – обычная подслащенная вода, насколько я знаю – как трубка по всей длине светится довольно ярким зеленым светом. Минут десять светиться будет, а потом плесень подсохнет, и придется зажигать новую, но надо постараться что б одной лампы хватило, а то дорогие они больно. Тарелочки-то надо постараться прихватить все же, как раз на две-три лампы там и будет. Но это после, а сейчас – тайник!

Секретка оказалась там, где я ее и ожидал найти – тоненькая нить, которая непременно оборвется, если портрет неосторожно сдвинуть. С ней все просто, прижать ее кусочком смолы в том месте где она в стену к тревожному механизму уходит, и вся недолга, можно резать. Вторая секретка оказалась похитрее, не знал бы я что такие есть ни в жизнь бы не нашел. Портрет висел на маленьких тонких петлях вделанных в стену, и в нижней петле был сделан малюсенький шпинечек, который непременно надо было нажать, прежде чем портрет трогать. Нажал. Что еще? Неужели все? Я еще несколько раз внимательнейшим образом осмотрел портрет и стены рядом с ним, но ничего не нашел. Похоже действительно все. Хотя кто может знать наверняка? Помниться попалась мне одна секреточка оригинальная – дверца сейфа отполирована была до блеска, и если ее открыть больше чем надо, то свет лампы отражался от нее, и на что-то там алхимическое попадал, от чего это что-то начинало дымиться и вонять несусветно. Ох и драпал я тогда! Слёзы из глаз градом катились, кашель, полной грудью не вдохнуть… Еле ушел. А ведь был уверен, что все правильно сделал. Вот и тут, гадай себе, Марий, все ты заметил, или не все? Ладно, считаю, что все!

Ага, а вот и сам сейф, в стену вмурованный, с запором заморским. Надежный запор, ничего не скажешь, да только я с таких начинал еще. У них с годами и не меняется-то ничего, только сами задвижки толще становятся, да украшения подороже. А врезали-то запор в сейф уже у нас, судя по всему – металл замка и дверцы отличается! Ох уж мне эти графья-бароны! Если замок заморский берешь, то и сейф сам там же возьми! А лучше сразу все вместе. Надежнее будет. Нет ведь, надо вполне хороший замок врезать во вполне хороший сейф, что б получить полную нелепицу. Хотя тут-то как раз все ясно – сейф похоже фамильный, вся дверца в чеканке, да гербах, вон и не по нашему что-то написано. Сам я говорю на шести языках, понимаю с пятого на десятое еще столько же, а вот с чтением – беда. На родном еще кое как, а вот на остальных… Да и не надо мне, не торговец я, что б голову бумагами себе забивать. Мое дело отмычки, да ловкие пальцы. Рубить меня пока вроде никто не торопиться, так что секретки я, получается, действительно все нашел.

Замок, хоть и был моим, в общем-то, старым знакомым, доставил неожиданно много хлопот. Я аж взопрел весь пока вскрыл его. И так, и сяк пробую – ни в какую! Когда лампа уже меркла я наконец-то понял в чем дело, и от досады едва не выругался в слух. Все же учатся чему-то за морем, не зря свой хлеб едят. Механизм замка был, просто-напросто перевернут, чуть ли не вверх ногами! Первое и третье кольцо надо было вращать как обычно, а вот среднее – наоборот. Ключом это в три приема делается – в одну сторону вертим до упора, потом в другую, а потом, третьим поворотом, уже открываем. Раньше все в два делалось. А все же я умнее оказался, да оно и не мудрено – по сути дела замок-то каким много лет подряд был, таким и остался.

А вот и то, за чем я влез в этот дом – несколько конвертов, перетянутых бечевкой - доставить велено в целости и сохранности. И доставлю, а как же! На то и есть у меня внутренний карман из рыбьей кожи сделанный, что б такие вот драгоценные документики, случись что, никакой влаги не боялись, даже если в канал нырнуть придется.

В этот самый момент переполох и поднялся. Со двора крики истошные доносятся, двери хлопают, топот. Только почему-то все на первом этаже вроде… Я к окну приник, смотрю – нет, похоже не я виновник сего торжества. И верно, не я. Очень вовремя пожар начался, очень, будь он неладен! Вроде бы кухня в той пристройке расположена, из окон которой сейчас дым валит. Я как раз через нее в дом и попал. И что там загореться могло? Камень, да металл сплошной, как в любом порядочном доме положено. Неужели огонь из очага на кладку огнивца перекинулся? Если да, то попотеть им придется, огнивец он такой, просто так не загорается, но и гаснет неохотно. Да и в саму забитую дымом кухню только полный дурак которому жизнь не мила сунется. Я бы на месте слуг плюнул на все, поплотнее двери закрыл бы, и спокойно досыпал себе. Через день-другой огнивец прогорит, и останется только золу вымести, да проветрить хорошенько. Однако слуги, похоже, иного мнения. Бегают, суетятся, руками машут. А зачем спрашивается? Опасности нет, в кухне все каменное да стальное, искр огнивец почти не дает, так и пусть его горит. А вообще пусть делают что хотят, а мне выбираться отсюда надо. Только вот спрашивается как выбираться, раз весь дом на ушах стоит? Думай, Марий, думай. Пол дела ты сделал, так неужели вторую половину не сделаешь? Сделаю! Выбора просто нет другого – либо каторга, либо выбраться никем незамеченным.

            Зелье, которым я угостил охранников, тем временем постепенно переставало действовать. И тот и другой беспокойно подергиваются в забытьи, бормочут что-то. Ладно, есть у меня снотворное на такой случай. С виду и не скажешь, что снотворное, так, кожаный мешочек песком набитый. Однако как только угостишь кого-нибудь таким по темечку, так засыпает как миленький! Вот и охранники уснули, им после иголок моих не больно-то много надо было.

            Выскользнув из комнаты, я кинулся в ту сторону откуда пришел, там хоть дорога знакомая, да и тарелочки бросать несмотря ни на что не хочется – какие никакие, а все ж деньги! В трапезной было по прежнему темно, чему я несказанно обрадовался, достал из под скамьи мешок с драгоценной утварью, и побежал к лестнице. Только вот дальше-то что? Внизу шум и гомон, того и гляди по этажам побегут, а я тут как посредь чиста поля – видать тебя, Марий, со всех сторон.

            И что меня только потянуло к стене приникнуть, да дыхание затаить, а ведь потянуло что-то… Есть у меня, да и у каждого, наверное, кто воровским ремеслом промышляет, способность одна, а у кого нет, так тот давно уже либо в канале с камнем на шее, либо в заброшенной штольне в мешок зашитый, либо кайлом камень в каторгах долбит. По всему дому крик и гам посредь ночи стоит, да мне все равно, потому что на другой стороне дома шум, а вот то, что едва слышно ступенька скрипнула, но прям под носом, так это ухо уловило. Еще сам не понял, что произошло, а уже в самую густую тень схоронился, и полой плаща укутался. Недобрый скрип, ох не добрый. Не скрипят так ступени под порядочными людьми, которые в своем доме находятся, ну никак не скрипят. Под хозяевами ступени стонут тяжело, протяжно, а под слугами поскрипывают торопливо, не голосят. Под стражником, который наступает твердо, да еще и железом обвешан, так и вообще дерево кряхтит, а тут ни то, ни сё, словно мышь пискнула. Так ступени только под татем ночным скрипеть могут, под вором, или убийцей. Скрипнет легонько ступень, словно и неуверенна, что скрипеть надо, и замолкнет. Ох, не с проста огнивец занялся, ох не с проста! И, чует мое сердце, что соратничек по ремеслу этот знает, что не один он здесь, ведь ставню поломанную наверняка должен был видеть, если через кухню, как и я, шел.

            Заметил я его только потому, что сам в темноте полнейшей уже преизрядно проторчал, а он из коридора лунным светом залитого сюда сунулся. Ну хорош! Я себя хоть и мастером почитаю, но у этого молодца и поучится не грех, потому как кроме того случайного скрипа он ни шороха не допустил, а ведь чуть не бегом мимо промелькнул. Тихо, Марий, теперь себя не выдай, дыши в четверть груди, да плавно выдыхай, что б пыхтения не было, авось и не заметит тебя этот мастер пришлый. Это ж только в уличных сказках, что за стальной край на площадях рассказывают, воровская братия дружная, да стойкая, а на деле глотки мы друг другу режем так, что брызги летят, только успевай трупы вылавливать! Было у меня несколько таких встреч, когда лбами сталкивался с коллегами по цеху, и ничего хорошего, скажу я вам, ни разу не вышло из такой вот пикантности, как эти графья да бароны говорят. Да, дважды и сталкивался носом к носу - в первый раз еле ноги унес, на спине шрам до сих пор, наверное, виден, а про второй раз и вспоминать не хочу даже. Теперь вот третий раз приключился, будь он не ладен.

Был у меня на каторге знакомец один, шибко умный парень, его даже Умником прозвали, он меня еще считать быстро научил по-хитрому, что не всякий купец со своим абаком за мной угонится, так Умник этот объяснял как-то про шансы что-то. Вроде того, что если стальной край подбрасывать, то он вроде как поровну раз обоими сторонами вверх упадет. Ну, это естественно, если олух городской подбрасывать будет, уж у меня-то он хоть десять раз чеканкой вверх упадет, хоть десять раз гербом, но суть не в этом. Он говорил, что если на каждые сто побегов всего один удачный, то шансы эти, как один к ста получаются. Я по началу было спорил, что никто побеги не считал, ни удачные, ни какие другие, да и вообще неизвестно сколько их было на самом деле, побегов-то. Стражу рудничную если послушать, так вообще никто ни разу не утёк, а он все про свое, шансы считал. Что-то я все же уразумел из его объяснений, так что, думаю, он бы сказал сейчас, что шансы в третий раз носом к носу в одном доме с собратом вором столкнутся один к ста, или даже к двум сотням, а вон ведь как получилось - столкнулся.

            Не заметил меня собрат вор, к двери прокрался, отворил тихонько, и к покоям баронессы проскользнул. Ну, Марий, теперь счет у тебя не то, что на минуты, на секунды идет. Баронессе Ядвиге и правда надо будет в храме претолстенную свечку поставить, если уйду целым. Замок на ее опочивальне заморский, самозакрывающийся, без ключа обходится – хлопнул дверью, и все, закрыта дверь. Вот благодаря этому чуду заморскому дверь я как ни спешил, а все же запер, так что сколько-то соперник мой на замок времени потратит, а там уж как пойдет. Обнаружит он там стражников бессознательных, так может и запаникует, шум поднимет, а может наоборот – угостит их еще по головам дубинкой на всякий случай, да преспокойно тайник баронессин проверит. А мне что так, что этак уходить надо, бумаги-то у меня, и отдавать я их никому не собираюсь.

            Мышью, или тенью ночной, но скатился я по ступеням, под лестницу нырнул, и осмотрелся. Вот отсюда уже и голоса слышны, кто-то орет словно блажной, воды требует. Колодец на задках расположен, так видать там сейчас вся челядь и собралась, ведрами машет. Интересно, а что аломундирники поделывают? Есть у них инструкция на сей счет, или нет? Если в цепочку встали, ведра передают, то это одно, а вот если посты не бросили, то совсем даже другое. Да мне все одно какой-то другой дорогой выбираться придется, и чует мое сердце, что не миновать мне этого самого коридора, в который соваться не хотелось. Только тут я и приметил, что коридор алыми отблесками залит – видать загорелось что-то во дворе, куда окна смотрят. Ох, час от часу не легче… С одной стороны весь коридор луной освещен, а с другой – огнем. Нет, баронесса моя Ядвига, нельзя коридоры такие делать, ну никак нельзя!

            Сплюнул я, да пошел себе. Нашего брата торопливость губит, так что, Марий, иди себе спокойно, без суеты. Ох, знал бы кто чего такое спокойствие стоит! Целых три, а то и четыре шага я на виду у всего честного народа был, пока перекресток коридоров пересекал, сердце в пятках колотилось. Толстяк по пояс голый, в одних подштанниках, чуть не в мою сторону посмотрел, принимая от кого-то ведро, а служанка так и вообще прям на меня смотрела. Вот ведь странные люди, суетятся, водой до красна раскаленную дверь кухни поливают, аж на полу лужу сделали, вроде бы и не сонные должны быть, а меня не заметили. А если кто и заметил, то был он я, или не был – уже и не уверен вовсе.

            Зашел я за угол, спиной в стену вжался, слушаю. Нет, крики все те же, ругань, да брань. Не торопятся меня рубить, не заметили значит. А со лба пот течет, колени дрожат. Ведь на виду у всех шел, как по собственному дому! Ладно, Марий, хватит тебе отдыхать, впереди еще пять окон шесть простенков, по каждой стороне, и с одной стороны из сада стража смотрит, а с другой – челядь, что у колодца суетится. Я бы не побрезговал и ползком, да только колодец-то не бездонный, вот-вот вычерпают, а значит, к фонтанам садовым кинутся, а это как раз по моему коридору и получается. Да еще этот тать ночной где-то за спиной остался, кто его знает, как он выбираться решит, может этой же дорожкой и пойдет. Ох, баронесса, перехвалил я вас, ох перехвалил! Коридор с окнами в обе стороны, и окна – от самого пола, да до потолка, с решеточками фантазийными. Был бы муж ваш жив, вот он вам за эти ажурные решеточки-то выговорил бы! Вон, гнезда от старых решеток цементом забиты, раньше-то правильные решетки в окнах стояли, прутья в три пальца толщиной, десяток человек такой прут не вырвут.

            Сплюнул я в который раз за сегодня, и пошел себе прям посередке коридора. Тут уж как повезет, видать меня, думается, прилично, как из сада, так и со двора. Можно бы к одной стороне ближе идти, только опасно это. Алые Мундиры они не зря хлеб с мясом едят, без лишних криков догонят, и прям сквозь прутья ткнут, а мне головой вертеть некогда, а на слух при таком гаме, что на дворе стоит могу и не услышать. Любопытство все же верх взяло, посмотрел, что же там такое горит во дворе. Оказывается коновязь у госпожи баронессы, модницы разэтакой, тоже из дерева была! И не маленькая коновязь, скажу я вам, с десяток лошадей сразу к ней привязать можно. Вот она-то и горела, пламя до самой крыши доставало. Видать жарко там, внутри кухни-то, где огнивец горит, раз стену так напекло, что дерево занялось. Если б мне кто сказал, что я аломундирнику удачи пожелаю – не поверил бы, но тут я от всего сердца пожелал, что б у него побыстрее получилось залить драгоценное заморское дерево, и что б вокруг хоть немного темнее стало.

            Вот говорят про одних, что везучие они, и про меня так говорят, случается. Но ерунда все это, потому, что был бы я везучим, так не смотрел бы этот стражник сквозь решетку, пытаясь из сада, через коридор, рассмотреть что же там на внутреннем дворе происходит. Хотя, был бы я невезучим, так он бы меня первым заметил, и отскочить успел. На кинжал, и уж тем более на иголки с зельем времени не было, потому я без затей кинулся к нему, руки сквозь решетку просунул, да обнял его покрепче. Хрипит, в прутья руками вцепился, вырваться пытается, и я хриплю от натуги, давлю на шею ему, пытаюсь о решетку придушить. Только б он не вспомнил, что у него на поясе кинжал болтается! Если схватится за него, то все, пиши пропало - либо отпустить его придется, либо ладонь стали в кишки получить. Ох, сглазил я! Одну руку стражник от решетки отцепил-таки, по поясу шарить начал. Что делать, как спастись? Отпустил я захват, ухватил его за пояс покрепче, дернул на себя, да прям сквозь решетку промеж ног коленом и съездил. Да уж, не до кинжала после такого, не до того, что б шею свою спасать, всех дел и есть только звезды считать, что из глаз посыпались. Пока стражник рот разевал, да глаза на меня пучил, успел я не только его шею поудобнее на пруте стальном пристроить, но и руку которой он к кинжалу тянулся под мышкой зажать. Теперь всего и дел осталось, додушить его хорошенько.

Препаршивый из меня душитель, если честно. Душил я его, душил, а он все бьется, как рыба на причале, железяками своими об решетку гремит, рукой своей то в прутья норовит вцепиться, то до глаз моих добраться. Сколько времени прошло, пока стражник затих – не знаю. Самыми темными ночами, часами в кустах пролежав, всегда знал, сколько времени прошло, а тут – не знаю. То ли минута, то ли больше. Опустил я стражника на землю, пожелав попутно, что б жив он был, а не с шеей переломанной, и, чуть не бегом, к концу коридора кинулся. Только в темном углу, за портьерой у самого поворота, дух и перевел. Коновязь тем временем залить успели, рыжие отсветы с улицы исчезли, а вот переполох стихать и не думал. В тот самый момент, когда я пот с лица вытирал, и дыхание восстанавливал, на другую сторону коридора служанка с фонарем вышла. Меня ей не увидеть, фонарь у нее тусклый, а коридор длинный, а вот мне отсюда все видать. И увидел я то, что мне не понравилось. Там, под лестницей, что за перекрестком, под которой я хоронился, блеснуло что-то в отсвете. Не сталь, да и любой уважающий себя вор перед тем, как на дело идти все блестящее над свечой коптит тщательно. Глаза. Под лестницей таился соратник мой по профессии, и, приглядевшись, я даже смог среди теней фигуру рассмотреть. Сгорбился, сжался, что бы как можно меньше быть, а рука к плечу поднята – нож в ней, что б если служанка повернется неловко в шею его мигом ей воткнуть. Не дубинка, не удавка – по другому их держат – а именно нож. Я редко боюсь, но тут мне жутко стало, словно мокрой пятерней за шиворот залезли, и подумалось почему-то, что те два стражника не очнутся уже никогда. А служанка просеменила, поберег ее Бог, не оглянулась, с дверью в сад возится начала. Открыла, высунулась, и давай кричать, что б из фонтана воду несли. Не стал я дожидаться, пока суматоха и на том конце коридора поднимется, бросился бежать уже не таясь почти, благо окна если и есть в этом крыле, то небольшие. План здания я на зубок выучил, две двери меня еще от вольного воздуха отделяют. А вот и первая, портьерами тяжеленными занавешена. Замок на ней аховый, на пол минуты возни будет. Так, Марий, не торопись только, вот эта вот отмычка подойти должна. И верно подошла. Замок смазанный, провернулся легко, вот всегда бы так! Это не заржавленный какой-нибудь, который поет на весь дом, когда его открываешь. Да на такой двери замок особо хитрый и не нужен вовсе, дверь хлипкая, плечом высадить можно. Проскользнув в угольную темноту я дверь за собой закрыл, и не пожалел времени, что б запереть – Бог осторожных бережет.

Оказался я в крохотном зальчике, два окошка чуть не под самым потолком, в одно луна смотрит. Три невысокие ступеньки вниз, два шага, да три ступеньки вверх, вот и последняя дверь передо мной. Зачем такие зальчики нужны – ума не приложу, хоть не в первый раз встречаю. Мешки тут не поносишь, мигом ноги на всех этих ступенях перекалечишь, гостей не проведешь, уж больно невзрачно, не сложишь ничего, потому, как места мало. Нет, не понять мне этих богатеев! Да и ладно, не больно надо, выбраться бы только, а то в этой каморке как в мышеловке себя чувствуешь.

Внешняя дверь была такой, какой ей быть и положено – стальной, и с надежным замком. Правда, сейчас замок открыт, потому как заперта дверь изнутри на толстенный засов. Снаружи такую дверь открыть почти что невозможно, если кто изнутри засов задвинет, а вот выходить через них – одно удовольствие. Что бы засовы такие отодвигать тоже сноровка немалая требуется, и по уму бы его смазать надо, да времени уж нет. Приподнял я на волос стальной брус, и предплечьем в рукоять уперся. Неудобно, зато тихо, не визжит металл по металлу. Пядь за пядью, пядь за пядью, вот и сдвинул его в петлях, не нашумев, почти. Ну, Марий, совсем немного осталось – саму дверь отворить, да за ограду выбраться. В замочную скважину на такой двери не увидать ничего, потому как не сквозная она, и не услыхать, что там во дворе делается, поэтому выходить приходится наугад. Мне старые замки, со сквозной скважиной для ключа больше нравились, легче с ними было.

Вот когда я дверь приоткрыл, да нос наружу сунул, тогда-то и услышал похрустывание замка в двери, что за спиной осталась. Волосы на загривке чуть не дыбом поднялись. Это что же такое делается? Видать как-то тот вор с ножом умудрился в коридор за мной проскользнуть, до двери этой добраться, а теперь с замком возится. Ох, не хочется мне с ним встречаться, ох не хочется! Нутром чую, что ес

Коментарии (2) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

6 Июнь 2006 - НОЧЬ


 

Ветер, пустота, темнота, и далекие огни где-то внизу. На верхушке бетонного столпа, вознесшегося из неведомой тьмы, сидит человек. Он сидит, обняв колени и смотрит в никуда. Резкий порывистый ветер треплет его волосы, раздувает полы плаща, выжимает из глаз слезинки, но ему нет до этого дела - он где-то далеко, настолько далеко, что злой ночной ветер не бьет его своими холодными крыльями, а обтекает, оглаживает, ласкает. Лицо его спокойно, глаза пусты. Он один. С ним только тьма, только ветер. Это его единственные друзья, единственные союзники. Ему не холодно, хоть ледяные пальцы воздушных потоков легко заползают за свободный ворот, под расстегнутый плащ, и вздувают одежду пульсирующими неровными пузырями. Пальцы рук, сцепленных вокруг колен, холодны, как лед, лицо похоже на мраморную маску, белеющую в окружающей тьме. Человек сердито смахивает с углов глаз слезинки, и снова замирает в янтарной неподвижности. Под ударами ветра гигантский столп, на котором сидит человек слегка раскачивается. Иногда он довольно чувствительно отклоняется от вертикали, но человека это не пугает. Он сидит и смотрит в темное ночное небо, которое на такой высоте оказалось на уровне глаз. Просто смотрит невидящими глазами, из которых изредка сбегают выдавленные ветром слезинки. Смотрит и не видит.

 Он будет сидеть так до самого утра, но едва далекий горизонт тронет далекий рассвет, он очнется. Разомнет затекшие за ночь члены, разотрет холодное, как лед лицо, и ни разу больше не взглянув на небо, станет спускаться. Толстые ржавые скобы не огорожены, и любое неверное движение может окончиться смертью, но человека не пугает и это. Неуверенными, скованными движениями он возьмется за ледяной металл, и начнет свой путь вниз, туда, где все еще клубится бархатная тьма, где вспыхивают и гаснут огни. Он спустится с небес, но лишь для того что бы скоро, очень скоро вернуться сюда и повторить свое восхождение.

 Но это будет только утром.

 А сейчас - ветер, пустота, темнота, и далекие огни где-то внизу.


Как Вам?

 

Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

2 Июнь 2006 - "ужастик" ХОСТЕЛ


Отсмотрел я данную кину, а как же. На обложке DVD зазывно помахивал бензопилой какой-то хмырь в непонятном головном уборе, да еще и имя Квентина-наше-все-Тарантины было на самом видном месте, так что исключительно поэтому жаба позволила-таки отдать кровную сотню. Ну, и что, спросите вы, я имею сказать? А я-таки имею, и скажу! Внимание, говорить буду откровенно, то есть будут СпОйЛеРы!!! Хотя спойлерить там, в общем-то и нечего.

Итак, о сюжете.

Двое молоденьких американцев мужеского полу совершают этакий тур-оттяг по самым злачным местам, какие только могут найти. На какие средства гуляют бедные студенты так и осталось загадкой, ну и ладно - там таких загадок пруд-пруди. Оттягиваются студенты с размахом, так что в том же Амстердаме стремяться оторваться по полной - и в плане наркотиков, и в плане женского тела. Помогает им в этом случайный в общем-то попутчик - потомок каких-то там викингов полностью шизанутый на всю крышу задорный индивидуум. В общем компания еще та, зажигательная! И вот заносит эту компанию аж в Братиславу. Мне, человеку далекому даже от школьного учебника географии, неведомо, где эта самая Братислава расположена, но из самого названия веет чем-то славянским. Ну, а в этой самой Братиславе ребят ждут готовые на все девушки, и прочие радости жизни. В том числе постепенное исчезновение одного за другим в неизвестном направлении. Вот в общем-то и весь сюжет.

А теперь разложим по полочкам непосредственно сам фильм.

Куда пропадают бедные-несчастные туристы, при этом в больших количествах, становится ясно практически с самого начала. Непонятным остается только одно - почему это до сих пор не прекращено? Судя по фильму в опасности оказывается чуть ли не каждый приезжий, а похищают их максимально кустарным способом - хвать, и нету.

Ну, да ладно, плевать сто раз на то, что все понятно с самого начала, скажите вы, но хоть саспенс-то там есть?! А нету его, отвечу я вам. Напряжение нагнетается исключительно эпизодически, и, такое впечатление, случайно. Вот только-только сгустилась атмосфера, главгерои посреди музея пыток, вот сейчас, вот сейчас вот... И ничего. То есть совсем ничего - фонового напряжения не остается никакого. Весь фильм лишь редкие всплески, и не более того.

Ну, а что у нас с натуральностью съемок, ибо давно известно, что Хостел фильм кровавый, и расчлененка должна иметь место быть? Да, имеет место быть! Крови много, разделанных людских туш тож не мало. Всего присутствует, и по началу даже как-то впечатляет. Почему по началу? Да потому что потом неплохие в общем-то сцены пыток и прочих истязаний, смотрятся в контексте всего фильма, как седло на корове. Посудите сами - самое начало фильма выглядит, как приключения удалой троицы среди наркотичеко-сексуального угара, и выглядит весьма неплохо. Потом повествование сворачивает в несколько тягомотную колею, где нет ни наркотиков, ни особого секса, а есть попытки нагнать напряжение. Едва только зритель в моем лице смирился с тем, что отвязные приключения первых минут фильма продолжения не получат, и начал испытывать легкий напряг от таинственности, как тут же - бах! - все карты открыты, интриги никакой, и мне уже предлагают сопереживать главгерою в повествовании a-la "побег из Очень Страшного Места". Ну, нельзя же так!

Теперь все вышесказанное пришлепнем достаточно поганой актерской игрой, а она и правда далека от идеала. Самый забавный персонаж, тот самый потомок викингов, или шотландцев - не помню уже - отбрасывает кони самым первым, чем губит кино на корню. Оставшаяся сладкая парочка утраченный колорит возместить никак не может, и это уже само по себе плохо. Ну, а окончательное разочарование в фильме наступает когда оставшийся герой из перепуганного студентика по мановению волшебной палочки превращается в этакого Джеймса Бонда, которому совершенно параллельны отрезанные пальцы, и начинает разносить осиное гнездо.

Слабенько, господа и дамы, весьма слабенько. Ни напугать не смогли, ни рвотных позывов вызвать как следует, да и вообще ничего не смогли. На том и закруглюсь.

 

Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

1 Июнь 2006 - ЧТО-ТО С ЧЕМ-ТО…

оцените мой рассказ. Как он Вам? 

 Обычно все значимые события в моей жизни происходят под символом метеоритного дождя – столь же неожиданно, ярко и быстротечно. Этот раз переплюнул все остальные и по яркости, и по неожиданности. Самым весёлым оказалось то, что все события начались 1 апреля – в день Дурака, и, размышляя теперь об этом совпадении, я часто думаю, что «за этим что-то кроется!» Вся надежда только на то, что закончились они уже 2 апреля, и Дураком быть всё же не придётся. Что ж, надежда – она такая тварь, что всё последней норовит помереть…

 Поначалу я её даже толком не разглядел – в толкучке тесной прихожей это было немудрено. Они приехали вдвоём – Ангела и Оксана – на день рожденья к Алексу ажно из Москвы, причём Ангела, в основном, приехала к Леониду, живущему здесь, в Питере.

В прихожей, где вообще-то хватало бы и двух человек, толпились четверо – девушки, Лёнька, и я у дверей, с сумкой на плече. Все мои мысли были заняты тем, что все уже собрались, а у нас ещё конь не валялся. В смысле, за пивом ещё предстояло бежать, причём весьма оперативно, так как народ постепенно начинала мучить благородная жажда.

За первый рейд к ларькам мы припёрли тридцать бутылок пива и кучу фруктов. На второй рейд я не пошёл – оба Алекса, один из которых и был именинником, решили сбегать сами, и у меня, наконец-то, появилась свободная минутка. Тут-то всё и началось…

Я рылся в необъятных недрах компьютера, запивая это дело пивом, и убивал время до часа «Д». Попросту – ждал, когда позовут к столу, а рядышком на диване тусовались девчонки – две близняшки, Натали и москвички. Меня всегда интересовало, каким непостижимым образом девушки умеют находить между собой общий язык? По-моему, если вместе сойдутся англичанка, русская и испанка, то языками они будут чесать ничуть не хуже, чем у себя по домам с подружками, неведомо как преодолевая языковой барьер. Здесь же все были свои, из первой и второй – сиречь северной - столиц, и, соответственно, вовсю кипели междусобойчики, перемежающиеся смехом. Компьютер мне порядком надоел аж по двум причинам. Во-первых, пытаться что-то найти в чужом компьютере почти то же самое, что искать какую-нибудь мелочь в шкафу, в котором не наводил сто лет порядок, а во-вторых, искать было нечего – каталог «Games» оказался наредкость похожим на то, что тут было год назад, на прошлом бирдринкинге, по поводу дня варенья Алекса. Словно комп. и не включали…

Плюнув на всё, я решил включиться в беседу, и разбавить маленько сложившийся девичник, и тут меня ждал первый сюрприз. Поговорка о том, что «лучше девчонки могут быть только… её подруги», неожиданно получила подтверждение. Москвичек можно было охарактеризовать так – симпатичная и очень симпатичная. Когда я услышал, что у Лёньки появилась девушка в Москве, я слегка обалдел – о «междугородней любви» я слышал, но не думал, что когда-нибудь увижу её воочию, а когда мне сказали, что они долго-долго общались исключительно по интернету, то я решил, что пойти на такие жертвы можно было только из-за девушки необычайной красоты и необыкновенного ума. Теперь я расплачивался за такие свои думы лёгкой неразберихой в голове. Обе они были очаровательны! Одна в очках, другая – без. Одна с короткой стрижкой, другая с длинными волосами. Одна молчаливая, другая – наоборот. Мне пришлось долго разбирать, кто из них двоих кто. Из-за убеждения, что Лёнькина девушка должна быть самой красивой, я, как говорится, «поймал клинка» - я точно знал, что она не носит очков, но та, что в очках, с короткими светлыми волосами, казалась мне куда симпатичнее и милее. Разобрался я с этим просто – сказал себе, что на вкус и цвет, так сказать… Тем более, что мой вкус, мягко говоря, немного странноват. Я могу подряд слушать “Kiss”, “Iron Maiden”, Бетховена, Высоцкого и «Эру». А уж о девушках вообще говорить не приходится – например, терпеть не могу косметику. Особенно – помаду… По-моему, она не подчёркивает, а скрывает настоящую красоту.

Успокоив душу, таким образом, я включился в беседу, и тут меня ждал второй сюрприз. Через несколько минут шуток, загадок и подколок Оксана показалась родной и близкой, словно знакомы мы были давным-давно. А потом сюрпризы, приятные и не очень, посыпались, как снег зимой.

День рожденья Алекса был интересен тем, что у нас не было стола. Вообще. В прямом смысле этого слова – прямо на полу, на клеенке стояли блюда с салатами, бутылки и свечи, а мы сидели вокруг на мягких подушках, снятых с дивана. Мне подушки, конечно, не досталось, потому как все уже давным-давно сидели вокруг «стола» и облизывались на изобилие, пуская слюнки. Меня это не особо и огорчило, потому как сидеть слишком долго я не собирался, а если недолго – можно и по-турецки посидеть. Кстати, если при этом расположить пятую точку не на полу, а на пятках, то получается вовсе недурственно…

Но не тут-то было. Едва я пристроился, словно заядлый йог, как Оксана похлопала по подушке рядом с собой.

-Садись.

Приятно, конечно, но воспитание – то ли слишком хорошее, то ли слишком плохое – не позволило стеснить ее.

-Да ладно, я пешком постою.

Тут бы дело и закончилось – мое дело предложить, ваше дело отказаться – но Оксана оказалась не так проста. То ли мысли мои прочитала, то ли сработала знаменитая женская интуиция, но она снова хлопнула по подушке.

-Садись. Я на тебя специально место оставила, - причем сказано это было чуть-чуть возмущенным тоном, мол, ах ты, наглец, я тут место «забиваю» на двоих, а ты еще имеешь наглость пытаться отвертеться. То, что надо! Актриса!

Так я и оказался рядом с ней, что подняло мое настроение, да и температуру в комнате на парочку градусов. Свечи, шампанское и очаровательная девушка рядом – ну что еще надо? Шампанское… Шампанское она не пила. И пиво. И вообще ничего крепче «Боржоми» в рот не брала. Не девушка, а сплошной очаровательный сюрприз!

Настала моя очередь проявлять галантность, или наглость, что во многих случаях одно и то же… Вместо того, чтобы просто есть из одной тарелки – уж и не знаю, как так получилось, но тарелка у нас оказалась одна на двоих - я решил ее покормить самостоятельно. Она приняла это, не моргнув глазом, и весь оставшийся вечер я имел удовольствие подносить вилку к ее идеальным губам.

Весь кайф поломал Алекс, возникнув, как черт из табакерки с бутылкой шампанского в руках, которой он многозначительно тряс. Не успел я моргнуть глазом, как раздался хлопок, и над нами пронесся небольшой тропический ливень из пены. Романтично, елки-доски, принять душ из шампанского, особенно, если рядом сидит такая красавица, как Оксана! Впечатление тут же подпортил огромный кусок пены, шлепнувшийся на мои кудри. Он моментально превратился в шампанское, и глаза дико защипало. Пришлось ретироваться в ванную. Едва я вернулся, как снова попал под поливной дождь из новой бутылки. Это было уже слишком, а самым обидным было то, что «дождевик», заведующий бутылкой, оставался совершенно сухим. Пришлось подправить это недоразумение посредством собственного бокала. Куда там до меня какому-то Жириновскому! Изогнутая коса благородного напитка наискось пересекла грудь возмутителя спокойствия, тем самым восстановив баланс сил в природе. Отстраненно подумалось, что гулянка переходит в оргию, едва-едва начавшись. Ну и пусть. Главное, что рядом со мной сидит Оксана, а остальные могу удавиться, если что не по ним.

Примерно в это самое время проявил себя мой маленький друг, живущий под крышей моего мозга. Я сам старательно выпестовал и вырастил его циничным и жестоким. Этот мой внутренний голос частенько проявлялся в самое неподходящее время, говоря весьма здравые и, по большей части, неприятные вещи. Он-то и ломал кайф весь вечер и всю ночь. «Идиот» - шептал он мне в оба уха, - «На каком свете живем? Она ж из Москвы, а ты даже не из Питера – из пригорода. Да и мыслимое ли дело чтоб у такой-то девушки парня не было?!»

Я, конечно, отвечал, что мыслимое, но зерна сомнения уже были брошены в весьма благодатную почву. Вообще-то этот голосок можно было заставить заткнуться, вот только зачем? Если уж перед самим собой откровенным не быть, то перед кем тогда?

А гулянка все разгоралась. В неверном свете свечей по стенам, словно обретая подобие жизни, извивались тени танцующих, музыка обволакивала со всех сторон, отдаваясь в каждой клетке тела, а за окнами сгущалась тьма.

Мне было хорошо.

-Потанцуем ?

Здесь впервые я понял, что значит настоящий танец. Она не просто танцевала, она танцевала страстно, одновременно подчиняясь и уводя партнера за собой. День Варенья постепенно превращался в сказку. Только мой сосед по черепу не мог не опошлить все на свете. Он выдал мне строки Цоя:

Там за окном

Сказка с несчастливым концом

Странная сказка…

Послав его куда подальше, туда куда обычно и посылают, я решил просто насладиться танцем. К сожалению музыка когда-нибудь заканчивается… закончилась и эта. Отпускать ее не хотелось, но пришлось. Не последний медляк в конце-то концов.

И действительно он оказался не последним. Не только для меня, кстати. Есть у меня такая дурная привычка – весь вечер танцевать преимущественно с одной партнершей. В результате я часто обламываюсь – ребята ведь тоже не дураки с красивой девушкой потанцевать. Так было и на этот раз – половину медляков мне приходилось пропускать, коротая время с бутылочкой пивка. Однако и тут не обошлось без сюрпризов – к чему бы это? Видать к перемене погоды…

С удивлением я понял, что испытываю нечто похожее на ревность, чего со мной уже давным-давно не случалось. Это было и хорошо и плохо одновременно. Плохо потому, что еще чуть-чуть и можно было вступить на дорожку нешуточных чувств, и прочих далеко идущих поступков. А хорошо потому, что давненько у меня ничего такого не наблюдалось, и уже несколько месяцев я плескался в какой-то вялой апатии, и в пофигизме ко всему на свете… из которой я и стал потихоньку выплывать на Алексовом Дне, в основном благодаря ЕЙ.

Музыка то умолкала, то снова ввинчивалась в уши воем гитар, грохотом ударников, и электронными ритмами. Кружились пары. Бесновались одиночки.

Центр цивилизации плавно перемещался из комнаты на кухню, и обратно. На кухне спасшиеся из «музыкальной шкатулки» занимались всем, кроме танцев – вели философские диспуты, травили анекдоты, поглощали остатки салатов, наконец, а когда чувствовали приток свежих сил, то галопом по Европе неслись обратно в комнату, где либо тискали девушек под Scorpions, либо колбасились под нечто тяжелое и злобное.

 Сюрпризы, как повелось с самого начала гулянки, решили проявлять себя там, где их вообще-то не ожидаешь. Пришло время неприятных сюрпризов – я заметил, что один из Алексов очень уж часто оказывается около Оксаны. Вообще-то, как мне показалось, он прошелся абсолютно по всем девушкам на предмет наличия наименьшего сопротивления, но этот факт был мне глубоко фиолетов. Едва я это заметил, как сам собой возник вопрос о дальнейших действиях. Мой Демоненок Хранитель был тут как тут: “Надо это дело нафиг пресекать ! И побыстрее…” Я никогда не был экспертом в таких делах, а посему избрал самый прямой и простой путь, благо что с Алексом мы не первый раз вместе пиво пьем. Я вызвал его на балкон, и в двух словах объяснил ситуацию. Закончилась эта беседа несколько неожиданно, а именно игрой “кто дальше кинет бутылку?” Под глухие хлопки лопающихся бутылок мы хохотали как два идиота, и все стало выглядеть немного веселее. А около Оксаны он больше не крутился. Хотя, может просто очень удачно шифровался – он ведь хуже Штирлица!

 Совершенно неожиданно, в очередной раз, танцуя с Оксаной, я оказался награжден за свой недавний подвиг. Если вкратце, то она угостила меня бананом… А если подумать, то становится ясно, что в медленном танце руки заняты партнером, и угостить кого-то чем-то можно лишь одним способом. Тем, который когда-то пропагандировала реклама какой-то там жвачки. Очень надо сказать приятный способ… До сего дня меня такими шуточками не баловали, и я просто офигел. Крыша капитально ехала тихо шурша шифером – мне все еще не верилось, что это было на самом деле. Особый кайф ситуации придавало то, что Оксана была совершенно трезва, и от осознания этого простого факта башню сносило еще круче.

 К сожалению, танец вскоре закончился. А потом закончилось вообще все. Резко, неожиданно. Москвички и Ленька собрались уходить. Ну вот, дождался…

Стало тоскливо, словно волку под полной луной, захотелось выть. Не позволил мне этого сделать мой Демоненок – Хранитель. «Кретин !!!» - возопил он – «Адрес бери! Говори, что напишешь! Проси писать в ответ ! ». Все же никому я своего Демоненка никогда не отдам – он хоть и пакостник, но зато, какой умница!

 Адрес она писала мне собственноручно, в тетрадке по «Финансам и Кредиту», которая оказалась в моей сумке. И вот – короткий, целомудренный поцелуй, и ВСЕ… Конец всем печалям, концам и началам…

 Весь остаток ночи мы провели на кухне, и мне все было пофигу. На столе трепетал огонек свечи, все вокруг приобрело оттенок ожидания, и какой-то обреченности. Я ждал. Ждал и мечтал. Но так мечтают влюбленные и поэты, глядя на яркую искорку звезды где-то в вышине, не подозревая о том, что она может быть уже погасла многие миллионы лет назад. Но эта искорка БЫЛА! И спасибо ей уже за одно только это…

 

 

Коментарии (5) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

29 Май 2006 - посмотрел я фильм «Таинственный лес» и .....


Ужастик Таинственный Лес, который оказался во-первых Деревней, а во-вторых не совсем ужастиком!

Как повелось, диск был куплен на лотке, во-первых потому что смотреть было нечего, а во-вторых потому что Шмаланьян это Шмаланьян (а так же Шамалан, Шамелон, и как его только еще не называют). Просмотр готовился в обстановке строжайшей секретности по всем правилам военного искусства - тишина, задернутые шторы, ночь, и поллитровая чашка крепкого чая.

И вот кина началась!

Я увидел деревенскую пастораль, среди которой живет несколько семей, живет капитально, на полном самообеспечении, почти в полном согласии с окружающей их нетронутой природой. Почему на почти полном? Да просто потому, что природа, в лице окружающего деревню Леса, ну никак не хочет жить в согласии с Деревней. В лесах живут Те, О Ком Не Говорят, и по слухам, они весьма опасны, прожорливы, и коварны. От деревни остается ощущение пятна света посреди темноты - жизнь деревни самобытна, полна, и не лишена радостей, но при этом полностью подчинена окружающему ее темному и страшному Лесу, в который запрещено входить, да никто, в общем-то и не рвется. Не подумайте, что деревня выживает, ни в коем случае! Деревня живет устоявшейся жизнью, и нет даже намека на глухую безнадежность, как в том же "Тринадцатом Войне", когда знаешь, что наступит ночь, и скорее всего придут Они, после чего уже ничего не будет. Деревня просто живет своей жизнью, и не лезет в дела лесных обитателей, которые не лезут в дела деревни, покуда люди не заходят в Лес. Система в этаком равновесии, хоть и хрупком, но все же равновесии. Достаточно соблюдать всего лишь несколько правил, что бы не разрушить устоявшийся порядок вещей - не входить в Лес, не иметь дел с красным цветом, который не любят Те, Кто Живет В Лесу, и просто радоваться незатейливой деревенской жизни. Чем все и заняты.

Вот в этой деревне мы и сталкиваемся с главными героями данного повествования. С немного аутичным парнишкой Лушисом Хантом (которого мы могли лицезреть в роли римского императора, то ли Камодуса, то ли Дивануса), с его матерью, бесподобной Сигурни Уивер, закаленной в боях с чужими, с деревенским дурачком, который своей харизмой покоряет с первых кадров, и со слепой от рождения девушкой, чей дебют в данном фильме иначе как успешным не назовешь.

Вы спросите меня, получим ли мы ответы на вопрос "Кто же эти лесные буки?", и я вам отвечу - да! Да, получим, причем достаточно быстро, где-то на середине фильма. Вы спросите "Как же так? А что же на оставшуюся половину фильма?", и я вам отвечу - предостаточно всего! Режиссер (не буду лишний раз коверкать его фамилию) умудрился сделать так, что зная ответ на вопрос зритель, в моем лице, еще не раз усомнился в правильности этого ответа, и был напряжен до самого конца фильмы. Вы спросите про саспенс, про ужасы, и про все такое? Ну, так я скажу, что и саспенс наличествует, и пугают весьма грамотно, и что фильм совсем не ужастик. Почему не ужастик? Да вот потому! Ну не про то фильм, не про страх и ужас. Просто ситуация нарисованная в фильме достаточно страшна, и нам это показано во всей красе, показано грамотно, и в нужных дозах. А про что фильм, спросите? Да так, история любви, и всего-то...

Коментарии (2) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

28 Май 2006 - ПОЖАР

рассказ основан на реальных событиях


  Проснулся я от того, что за окном кто-то жутко шумел. Это в три-то часа ночи! Сначала я решил, что какая-то гопота забрасывает шиферную беседку камнями, но потом усомнился в этом - что-то больно много камней у них было, да и интенсивность забрасывания подразумевала никак не меньше взвода забрасывающих. Вылезать из теплой постели совсем не хотелось, и я начал перебирать в уме все звуки, которые могли бы хоть как-то походить на то, что я слышал. А за окном все трещало и рокотало. И тут я понял, что это может быть - хлопающие в костре патроны! Вздохнув, я все же вылез из под одеяла, и подошел к окну. По началу я подумал :''Ну, так и есть.'' Через прогал между домами мне ясно было видно яркое багровое свечение, словно где-то за домами развели огромный ''пионерский'' костер. Но почти тут же я понял свою неправоту. Разубедил меня язык пламени, выпрыгнувший в небо из-за черных громад домов. Я еще толком не осознал увиденного, но огонь, едва пропав, возник снова, и теперь уже не исчезал. Где-то пылал дом. Тот шум, что так мешал мне спать, был далеким треском огромного костра. С минуту я неподвижно стоял и смотрел на зарево далекого пожара, на языки пламени, пляшущие в черном осеннем небе, на ветви далеких деревьев кажущихся черными на фоне мерцающего, рыжего небосвода. А потом я понял, что должен это увидеть.

 Горел старый трехэтажный кирпичный дом, аж 1912 года постройки. К тому моменту, когда я подошел к нему огонь уже не взвивался в ночное небо огромными языками, но лишь потому что крыша уже сгорела. Вместо этих языков теперь было просто зарево. Это было первое, что я увидел. Воздух над домом словно бы перестал быть прозрачным - теперь он был оранжевым. Навсегда, наверное, для меня огонь теперь будет не красным, не рыжим, а именно оранжевым. Это было как аура, как нимб, как нечто осязаемое, и в этом оранжевом мареве взлетали языки пламени, кидаясь в мерзлое небо. А потом я поднял взгляд чуть выше, и увидел то, что намертво впечаталось мне в память - сотни тысяч, миллионы искр, взмывающих из оранжевого свечения. То же самое можно видеть и над обычным костром, и это красиво, но здесь я впервые понял, что такое настоящая красота. Искры, словно маленькие духи огня, разлетались по ветру, и прямо в темный шатер неба тянулась широкая, огненная дорога. Искорки метались, гасли и загорались снова, и это гипнотизировало, заставляло смотреть и смотреть. И я смотрел. Стоял, прислонившись к какой-то березке, и смотрел в огненное небо, развернув для удобства бейсболку козырьком назад.

 Встав напротив окон, я смог увидеть, что творилось в квартире второго этажа, и это надолго приковало мое внимание. Казалось, в доме горит сам воздух. Иногда мне удавалось разглядеть стены и предметы мебели, но в большинстве своем я видел лишь пламя. Причиной, скорее всего, был дым, но мне казалось, что через окно я гляжу не в квартиру, а прямо в Ад, где кроме огня ничего нет. Где-то, когда-то я то ли услышал, то ли прочитал, что ''огонь яростно бросался на стены''. Это неправда. Огонь лениво перекатывался по комнате, словно был густым и вязким. Так переливается сигаретный дым, если напустить его в пустую пластиковую облатку от сигаретной пачки. Вал огня лениво пучился и перетекал, переливался, перекатывался от одной стены к другой, то и дело выбрасывая свои языки в окно.

 Выражение ''Огонь лизал потолок'' я, естественно, слышал давным-давно, но свидетелем довелось быть лишь сейчас. Это очень точное слово - 'лизал'. Языки пламени, выглядывающие из окон третьего этажа, в буквальном смысле этого слова облизывали карниз крыши, по-другому и не скажешь. Лениво, даже как-то медленно, огонь дотягивался до деревянного карниза провалившейся крыши, на секунду другую расплескивался по доскам, и отступал, что бы все повторить сначала. Завороженный, я смотрел, как раз за разом огонь, словно леденец, облизывает деревянный карниз, и никак не мог отделаться от впечатления, что это действо преисполнено огромной нежности, и какой-то особо трогательной ласки.

 Почему-то не было никакого, так любимого авторами, ''рева всепожирающего пламени'' или ''опаляющего жара''. Дом горел почти в полной тишине. Разбудившие меня хлопки были, судя по всему, хлопками лопающихся стекол, газовых баллонов да треском горящего рубероида, и давно уже прекратились. Звуки пожара заглушались гомоном людей, пожарными сиренами, и шумом воды, бьющей из пожарных брандспойтов. Жара я тоже особого не почувствовал - в двух-трех десятках метров от меня пылал дом, а мне было холодно. Это было как-то дико - мерзнуть в двух шагах от огромного костра, но это было.

 К пяти утра я вернулся домой. Горизонт все еще освещался заревом пожара, но спать уже ничто не мешало. Спал я без сновидений, и проснулся лишь во втором часу дня. А дом сгорел дотла.

 

Коментарии (5) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

27 Май 2006 - ТА СТОРОНА КАРТИНЫ


 Романтику из головы вышибает очень быстро, особенно на войне. Еще до первого выстрела, до первой разорвавшейся гранаты, до первого разодранного на части трупа. Наверное, это происходит в тот момент, когда в лицо пахнет первый порыв ветра пропитанного безнадежностью. Не запахом пороха, не дымом, а именно безнадежностью. Это дыхание может прийти, откуда угодно, но это действительно как порыв, который один раз накатив раз и навсегда, пропитывает одежду, волосы, саму плоть щемящей тоской, и мыслью о том, что возврата не будет. Никогда. Так должен был чувствовать себя Сатана, когда за его плечами навсегда хлопнули двери рая, и началось бесконечное падение в бездну. То, что проникает в тебя вместе с этим ядовитым дыханием остается с тобой навсегда. ОНО никуда и никогда не уйдет, а пересохшая пыль и грязь только укроют ЭТО собой, облекут в плоть. Но пока отравленное дуновение войны еще не коснулось тебя, у тебя есть еще шанс. На самом деле его, конечно, нет – война не из тех, кто дает отыграть назад, но ты еще можешь насладиться последними остатками прошлой жизни, которая вот-вот уйдет навсегда. Самое мерзкое то, что в тот момент, когда Война впервые прикоснется к тебе своим легким, почти незаметным прикосновением ты даже радуешься этому. Весь мир вокруг внезапно перестает казаться нарисованным на декорациях, обретает простоту и понятность. Это значит, что на тебе поставлен знак. Невидимый знак, который навсегда останется с тобой. Щелкают, словно затвор, закрываясь, врата райских кущ, и дороги назад нет. А ты чувствуешь облегчение. Это одно из самых обманчивых и предательских чувств в мире. Еще вчера все вокруг было нереальным, ненастоящим, а сегодня ты оглядываешься по сторонам и ты уже часть окружающего мира. Ты словно входишь в какую-то проклятую картину. Для тебя мир реален, но на самом деле это ты становишься мазками краски на холсте безумного художника. И любой, кто взглянет на эту картину, будет поражен, шокирован, напуган. Трудно сказать, что так пугает в тех, на ком Война поставила свой знак. Больше всего, наверное, улыбки. Лицо должно улыбаться все – и глаза, и губы, должны смеяться ямочки на щеках, улыбка должна играть в разлете бровей, и во взмахе ресниц. Те, на ком стоит знак, улыбаются не так. Глаза остаются погасшими, тусклыми, даже когда они смеются. В этих глазах нет жизни, нет теплоты – это глаза снайпера. Холодные и колючие. А под этими мертвыми дырами в пустоту, словно наклеенная улыбка. Это даже не улыбка, а скорее оскал – углы рта только чуть приподнимаются, а верхняя губа ползет, вверх обнажая зубы. Эта улыбка тоже никуда и никогда не исчезнет. Может быть, кто-то из тех на ком когда-то был поставлен знак и может улыбнуться широко и открыто, а глаза при этом лучатся теплом и светом, но эта улыбка – улыбка мертвеца – все равно где-то там, где-то рядом. Она совсем-совсем близко, и стоит чуть-чуть содрать верхний слой, и она вернется, превращая лицо в трупный оскал.

 

 Но когда ты просыпаешься с утра, и на тебе как клеймо горит этот невидимый огненный знак, поставленный войной, ты чувствуешь облегчение. Те улыбки, которые еще вчера казались неестественными, наклеенными, внезапно обретают искренность и теплоту, и у тебя в голове крутится только одно – как можно было не заметить этого раньше? Тебе хочется верить, что наконец-то все хорошо, что здесь те же люди, тот же смех, все те же радости какие окружали тебя всю прошедшую жизнь. И солнечный свет, теплый и ласковый, нежно оглаживает кожу. Ты можешь смеяться, можешь радоваться. Ты можешь все. Только с этого самого момента ты становишься еще одной фигуркой на батальном полотне, и любому, кто посмотрит на эту картину, будет странно видеть твою улыбку посреди поля боя. Двум мирам никогда не сойтись до конца. Те, кто на картину смотрит, никогда не поймут тех, кто на ней изображен. Те, кто нарисован, никогда не поймут тех, кто со страхом, неуверенно заглядывает сквозь картину в чуждый и страшный им мир.

 А зачем? Сколько раз задаешь этот вопрос, столько раз натыкаешься на непонимание. На растерянность. Иногда на злобу. А иногда тебе действительно стараются ответить, но двум мирам никогда не сойтись до конца. Как могут понять друг друга двое, если у одного за спиной стоит Жизнь, а у другого Смерть? Они одинаковые, просто разные фигуры стоят у них за плечами, они помечены разными знаками. Так зачем? Ответа на этот вопрос нет. Точнее есть слишком много ответов. Да это, наверное, не очень-то и важно – зачем. Гораздо важнее другое – а что дальше?

 

 Война прямо взглянула ей в лицо, улыбнулась градом пуль, дохнула сухой пылью, и накрыла с головой. Полевой лазарет пропитался тысячей различных запахов, смешавшихся в один – запах смерти. Вонь от грязных ран, смрад почерневших бинтов, и накатывающий волнами горький запах пороховой гари. Она смотрела на свои руки. Замерла словно в трансе, и смотрела, смотрела, смотрела. Вокруг кипел бой, автоматные очереди сливались в бесконечный, хриплый кашель, земля под ногами ходила ходуном, а она стояла на коленях, и смотрела на свои руки. Они были перемазаны кровью. Не своей – чужой. Кровь была почти черной, на ладони налип песок, и маленькие зернышки тоже почернели, набухли, словно мерзкие сгустки. По среднему пальцу поползла капля, неправдоподобно яркая в лучах солнца, пробивающегося сквозь маскировочную сеть, раскинутую над головой. Рубиновая масляная капля. Блестящая дорожка тянулась от подушечки пальца вниз, к ладони. Она не знала, почему руки у нее перепачканы кровью, она просто смотрела на них. Откуда-то изнутри поднималась горячая волна, горло несколько раз судорожно дернулось. “Меня сейчас вырвет. Меня вырвет, о господи, обязательно вырвет”.

 Мир внезапно взорвался. Разлетелся на миллион осколков. Она вскрикнула, живот скрутило жгутом. Вскрикнула еще раз.

- Очнись!! Очнись, мать твою! – врач, закативший ей пощечину, встряхнул ее за плечи, - Ну!

 Его лицо было близко-близко. Перекошенное, чужое. Страшное. Она быстро-быстро закивала, сжалась, словно пыталась вырваться из давящих, раскаленных пальцев. Совсем рядом что-то взорвалось, и сеть над головой заходила ходуном, вниз дождем посыпался песок. Пыль заскрипела на зубах, забила глотки и ноздри.

- Прижимай!

Она снова часто закивала, подалась туда, куда он толкнул ее, лишь бы избавиться от этих рук на плечах, лишь бы не видеть этих глаз – двух дыр в космическую пустоту. Перед ней лежал раненый с развороченной грудью. Его лицо было покрыто коркой запекшейся крови перемешанной с пылью, на губах вздувались кровавые пузыри. В звенящей пустоте головы молнией пронеслось - “Легкое, это наверняка легкое. Ему прострелили легкое, и теперь там сидит несколько кусков свинца” Она сунула руки в горячее месиво, в которое пули превратили человеческую плоть. Рана была горячей. Раненый сдавлено захрипел, судорожно дернулся, по подбородку потекло. Его глаза широко распахнулись, невидяще уставились вверх, закрылись и снова открылись. В уши ввинчивался тонкий, буравящий визг. Только когда сведенное судорогой тело под ее руками внезапно расслабилось, она поняла, что это ее собственный визг. Сознание медленно отдалялось от тела, все вокруг стало нереальным. Окружающий мир превратился в череду картинок, на которые смотришь со стороны, звуки утратили четкость, смазались. Снизу живота снова поднялась волна жара, рот наполнился горькой слюной. Этот горький вкус смешался с песком, скрипящим на зубах, с мерзким теплом разверстой раны, с запахом крови толчками пробивающейся сквозь плотно сжатые пальцы. Врач что-то говорил – слова проходили мимо сознания не оставляя в голове ничего, кроме забитой сухой, колючей пылью пустоты.

- Умничкадерживоттактольконепадайдержидержи – слова ввинчивались в мозг, отдавались приступами тошноты, короткими мерзкими судорогами.

 Он оттеснил ее плечом, и склонился над раненым. Она завалилась назад, все так же держа руки вытянутыми перед собой – с пальцев текло. Это стало последней каплей, ее вывернуло наизнанку. Казалось, что спазм никогда не кончится, струйки пота, жгучего как рассол, сбегали по щекам, смешиваясь со слезами. Как ни странно спазм помог, мир стал четче, каждая пылинка, каждый луч солнца обрели небывалую четкость. ”Когда же это кончится? Хватит! Я так больше не могу!! Хватит!!!” Земля в очередной раз заходила ходуном, кто-то закричал. Словно в полусне, как и была, на четвереньках, она поползла к выходу. Лаковая пленка крови на руках покрылась песком, так же как шарик мороженого покрывается шоколадной крошкой – она где-то видела такое, только не могла вспомнить где. Не здесь. Где-то в каком-то невероятно далеком далеке.

 

 Солнце внезапно обрушилось на нее, придавило невообразимо огромным грузом. Поток безжалостного света падал с небес миллионом жгучих стрел и обращался ломкой коркой, которая облепила все тело. Воздух внезапно куда-то исчез, легкие уподобились окружающей пустыне, ей показалось, что она вдыхает густую смесь из сухого жара и пыли. А вокруг была война. Там, в прошлой жизни, можно было идти по лесу и наслаждаться тишиной. Там тишина состояла из шелеста листьев, шуршания травы, и голосов птиц. Теперь вокруг тоже стояла тишина, только состояла она совсем из других звуков – автоматных очередей, взрывов, мата, и криков боли. Дальше был провал, словно кто-то вырезал целый кусок. Она стояла там, где не должна была стоять, и стреляла из непонятно откуда взявшегося автомата. Автомат почему-то стоял на стрельбе одиночными, но как его переключить на очередь она не помнила. Она просто нажимала на курок, и автомат вздрагивал в ее руках. При каждом выстреле закладывало левое ухо. Отстранено промелькнуло “Почему автомат прижат к правому плечу, а закладывает левое ухо?”, но эта мысль не задержалась надолго. Она мало, что видела вокруг, она просто раз за разом жала на курок. Слипшиеся от пота волосы падали на глаза, но это было неважно. Наверное, она кричала, сама, не слыша своего крика, из всех чувств осталось только чувство бьющегося в руках автомата. Когда в рожке кончились патроны, она не сразу поняла, что произошло. Просто трепещущее живое существо в ее руках перестало отзываться на судорожные нажатия пальцев. Сдавленно зарыдав, она сползла по твердокаменной стене траншеи и попыталась вытащить опустевший магазин. Это удалось не с первой попытки, но, наконец, он оказался у нее в руке. Только теперь она поняла, что другого рожка у нее нет, и по щекам, чертя дорожки в пыльной маске, потекли слезы. Рыдания, больше похожие на вой, снова вырвались сквозь сжатые зубы. В руке раненой птицей трепыхалась боль - она обожгла ее о раскаленный ствол автомата, когда вынимала рожок.

- Хватит! Хватит!!

Она закричала в голос. Отчаянно, надрывно.

Ее кто-то прижал к земле, придавил всем телом не давая бросится бежать. Она билась и кричала, забыв, кто она и где она. Рассудок отказывался воспринимать все окружающее, он ускользал, спасаясь от полного разрушения. А вокруг стояла страшная тишина. Тишина войны.

 

С неба падают редкие снежинки. Самое начало декабря, но погода стоит мягкая, спокойная. По парку идет молодая красивая женщина, а перед ней забавно вышагивает очень серьезный малыш. Женщина не боится, что он поскользнется, потому что в такое утро не может случиться ничего плохого. Малыш поскальзывается и садится на попку, переворачивается на живот и встает. Серьезного выражения как небывало – он смеется. Мама опускается перед ним, отряхивает штанишки от снега. Малыш улыбается от уха до уха, и его мама улыбается ему в ответ. Улыбка полна тепла, в глазах смех. Ребенок не хочет дожидаться, когда она отряхнет весь снег, он поворачивается и со смехом бежит по дорожке. Молодая женщина смотрит ему в след, и кажется, что от ее улыбки вокруг становится светлее.


это мой рассказ, как он Вам?

Коментарии (2) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

25 Май 2006 - Отсмотрел я намедни фильм "Эдвард Руки-Ножницы"

 и тихо пожалел, что не сделал этого раньше. Подумал, что наверняка найдутся еще люди, пребывающие во мраке неведения, и решил донести до них свет истины, так  сказать :) Свет будет донесен в виде коротенькой рецензии, которую можно тут же попинать, и разнести  по камушку. Итак, помолясь!

 

Диск, купленный на ближайшем лотке, ничего хорошего не предвещал - непонятный профиль на обложке, да еще и с какими-то ножами, a-la Федя Крюков... Но имена Деппа, и Тима Бёртона сделали свое черное дело, и диск перекочевал в мои жадные руки. Профиль, кстати, оказался Депповским, но опознать его было затруднительно.

Просмотр был устроен в камерной обстановке собственной комнаты, так что впечатления никто не портил, и вот что я вам скажу... Этот фильм не посрамил ни Деппа, ни Бёртона, ни Вайнону Райдер! Сюжет прост, и сказочен, как обычно в Бёртоновских фильмах.

Жил да был Изобретатель, жил отшельнически, как и положено великому изобретателю, в огромном доме на вершине холма. Там он, как и положено, изобретал всякие прекрасные  и удивительные штуки, а однажды - опять же, как и положено – создал человека, и назвал его Эдвард. К сожалению Изобретатель умер до того, как успел завершить свое творение, и вместо рук у Эдварда так и остались огромные страшные ножницы. Бедняга Эдвард остался жить в пустом доме Изобретателя, стесняющийся себя, боящийся незнакомого окружающего мира, и совершенно одинокий.

Однажды в дом Изобретателя заглянула женщина из городка, расположенного у подножия холма, и нашла Эдварда.

Кто знает, как обернулось бы дело, если бы эта женщина не была такой доброй, но она была именно такой, и забрала Эдварда к себе. И вот Эдвард впервые в своей жизни увидел

окружающий мир, и других людей. Об этом и история, поэтому от сюжета перехожу к ощущениям, потому что рассказывать дальше бесполезно - надо смотреть.

Фильм с первых кадров вызвал во мне непередаваемое ощущение сказочности - настолько яркий, чистый, практически игрушечный, но вместе с тем абсолютно реальный городок предстал моим глазам. Когда в этой картинке возник Депп, то я, честно говоря, едва не прослезился, настолько трогательно и беспомощно он выглядел. Образ этакого большого ребенка, страшного снаружи, но доброго внутри воссоздан просто филигранно! Не знаю уж как у Деппа это получается, но он раз за разом умудряется минимально играя лицом показывать такую бурю чувств и эмоций, что забываешь о том, что смотришь кино. Его персонажам веришь, и веришь безоговорочно. Данный случай не исключение, Эдвард получился весьма глубоким и многогранным, то есть таким каким и должен быть.

Наблюдать то, что Депп вытворяет с ножницами сплошное удовольствие, но еще большее удовольствие понимать, что эти ножницы - не его руки. Раз за разом я ловил себя на мысли, что у Эдварда должны быть настоящие, живые руки, что он себя ведет так, словно эти руки у него когда-то были, а ножницы всего лишь досадное недоразумение, и при этом он творит своими ножницами самые настоящие чудеса! Депп заставил меня  весь фильм восхищаться Эдвардом, переживать за него, жалеть его, и все это совершенно искренне.

Однако не стоит думать, что только Эдвардом жив этот фильм! Слабых ролей практически нет, каждый актер органически вписывается в отведенную ему роль, создавая пейзаж, на фоне которого разворачивается главное действо.

Вайнона Райдер в очередной раз порадовала (она вообще по-моему очень хорошая актриса) отыграв свою роль на все сто. На передний план не лезла, с Деппом соперничать не пыталась, а потому составила весьма достойную пару. Ее персонаж вышел несколько бледнее, чем Эдвард, но и того хватило. Обитатели городка так же сделали свое дело в создании атмосферы, при этом явили собой не какую-то безликую массу, а вполне живых и настоящих людей. Бёртон умудрился коротко рассказать о каждом более-менее заметном персонаже, при этом так ненавязчиво, что этого и не замечаешь, просто потом ловишь себя на мысли, что вон о той домохозяйке сложилось совершенно определенное мнение, и вон о том парнишке тоже...

 

В общем резюме понятно всем и каждому - обязательно смотреть, ибо не посмотрев будете жалеть всю жизнь, даже не зная что потеряли :) Так о чем фильм, спросите? Да так... О том, почему снег идет, всего-то.

 

Коментарии (7) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

24 Май 2006 - Так далеко, так близко

Небо над Берлином-2

(Так далеко, так близко)


Режиссер – Вим Вендерс

В ролях – Отто Зандер, Настасья Кински, Уильям Дефо

 

- Ты жестокий!

- Вовсе нет. Просто я не знаю жалости.

(Одна поучительная беседа)

 

- Поможешь мне? Исключительный случай!

- Касиэль, вся жизнь - исключительный случай.

(О смысле жизни)

 


            Многим из вас знаком сюжет "Так далеко, так близко", благодаря достаточно известному фильму "Город Ангелов" с Николасом Кейджем и Мег Райан в главных ролях. Да, "Так далеко, так близко" фильм про ангелов, которые незримо присутствуют меж людьми, про одного ангела, который так или иначе становится падшим, и наконец-то может испытать на себе все то, что до сих пор тщетно пытался понять, наблюдая за людьми, провожая их в последний путь. Да, фильмы про одно и то же, но не об одном и том же. Более поздний "Город Ангелов" романтичен, он красив, как история любви, его приятно смотреть, но почему-то, как только в зале вспыхивает свет, он тут же забывается, оставляя после себя легкую печаль, и почему-то едва заметную улыбку. Совершенно иначе смотрится "Так далеко, так близко". Иногда рука буквально тянется, что бы остановить кино, что бы выключить, и больше не смотреть. Местами фильм по непонятным причинам вызывает чуть ли не отвращение, причину которого понимаешь чуть позже.

Я вижу черно-белый Берлин, вижу таких же бесцветных ангелов, смотрящих на людей с высоты, ангелов, которые не могут плакать. В своем черно-белом мире они лишены времени, лишены радости, они – ничто. Но люди для них – все. Я вижу, как они страдают, когда у них на руках умирает человек, но эти страдания почему-то не те. Вся первая половина фильма ущербна, и вызывает отвращение – потому что ущербны ангелы. У них есть чувство сострадания, они могут радоваться и переживать, сочувствовать и быть привязанными, но все это – одна большая ложь. Это ложь, потому что они не способны на эти чувства сами по себе, они могут летать, но не способны ощутить радость полета. Те, кто утешает сами достойны жалости. Чистые сердца, способные любить, но не способные понять любовь. Им доступно только одно – радоваться тому, что радуется человек, и бесконечно желать понять это чувство. Весь черно-белый мир это мир, в котором радость лишь часть настоящей радости, любовь лишь часть настоящей любви, а страдание лишь попытка понять это чувство. Наверное, такой мир мог бы снять Тарковский. Мир, в котором Касиэль и Рафаэла испытывают друг к другу то, что у людей называлось бы любовью, но в их мире нет времени, а значит нет причин любить. Вечность не приемлет любви.

            Я вижу, как Касиэль пал. Он пал не потому, что любил, не потому что что-то в нем всколыхнулось, нет – это был надлом. В нем что-то надломилось, потому что даже ангелу больно быть вечным наблюдателем. Самая малость человеческого проснулась, и ангел пал. И в мир пришел цвет. В мир пришел звук, и свет. Мир наполнился Берлинской суетой и гамом. Той самой глупой суетой, которую мы видим вокруг себя. Касиэль счастлив, он наконец-то может что-то сделать, наконец-то он может хоть что-то исправить, и чего-то не допустить. Он еще не понимает, что одним своим падением он уже что-то сделал, что-то очень важное. Важное не для людей, которым он рвется служить, а для самого себя. Это очень важно – сделать что-то для самого себя, если целую вечность у тебя не было желаний.

            Я вижу, что у Касиэля есть два вечных спутника. Рафаэла, которая смотрит на того, с кем вечность была рядом, и пытается постичь мир его глазами. Она ничего не может для него сделать, она вечный наблюдатель, чистое начало, которое может сострадать, но не может раз в вечность принять решение. И злой гений Касиэля. Он не жесток, в нем просто нет жалости. Железной рукой, волей, которой лишены ангелы, он ведет падшего по дороге грехов. Касиэль хочет просто жить в этом цветном мире, и наконец-то понять, что такое время, которого он был лишен, но ему уготована иная судьба. Он хотел понять людей, и он их поймет – через боль, через страдание, через очистительное пламя. Темное начало, в лице Уильяма Дефо, заставит Касиэля познать все, на что способна человеческая душа. Без жалости, сострадания, и слез, он заставит наивного ангела опуститься на самое дно, откуда есть только одна дорога – наверх. Ведомый этими двумя – чистотой, и непреклонной волей – Касиэль познает, что значит быть человеком. И когда это случится, он узнает, что за слово было начертано у него на лбу в момент падения.

 

            Что я могу сказать про этот фильм? Этот фильм из тех, мнение о которых возникает раз и навсегда, и у разных людей может быть совершенно различным – от бурных восторгов до брезгливости, или недоуменного пожатия плечами. "Так далеко, так близко" начинает восприниматься уже после финальных титров, когда в голове постепенно укладывается увиденное. Этот фильм оставляет долгое послевкусие, какое – другой вопрос. Но какое бы оно нибыло – оно есть. Мы слишком часто смотрим то, что не имеет вообще никакого вкуса, и в этой нашей черно-белой вечности даже горький вкус воспринимается с радостью.

Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

23 Май 2006 - ИДЕАЛ

Спасибо доброй сказочнице Анастасии, которая просто так, ни за что, отдала мне сюжет для этого рассказа.


 

            Ты спрашиваешь, почему я такой? Спи, пусть ночник пока горит, а я расскажу тебе. Даже не важно уснешь ты, или нет слушая мои слова, я буду просто говорить. Мне это очень нужно. Ты поймешь почему, мне очень хочется верить, что ты поймешь. Рассказывать - это одна из тех немногих вещей, которая получается у меня не так хорошо, как другие, и я этим дорожу. Сложно представить, что кто-то лелеет свое несовершенство, правда? А я вот лелею. Ты удивилась и испугалась тогда, у метро, когда я подошел к тебе. Ты была маленькая, промокшая, взъерошенная, как воробей, и совершенно одинокая под мелким моросящим дождиком. Знала бы ты, какой потерянной ты тогда выглядела. Ты испугалась меня, ты очень быстро разучилась верить в хорошее, для этого надо было совсем немного, всего лишь мерзкая погода, ночь, закрытое метро, и, наверное, чувство покинутости и ненужности. Я хорошо слышу чувства других. Я чувствовал твою недоверчивость, твою покорность, и твою надежду на лучшее, и самое обидное, что я заранее знал, что все будет хорошо. Что я сумею сделать так, что бы… Ты понимаешь, о чем я, правда? Спи, я знаю, что понимаешь. Я чувствую тебя даже сейчас. Я расскажу тебе, какой я, и, надеюсь, что мой рассказ не будет идеальным, я очень на это надеюсь. Я так устал от совершенства. Вспомни, как робко ты топталась в незнакомой прихожей, как боялась чужого человека предложившего помощь девушке заплутавшей в ночи, как вспоминала о страшных историях, слышанных от подруг, и прочитанных в желтой прессе, и как уличная сырость и грязь казались уже почти уютными и безопасными. Лежи, ничего не говори. Я знаю, что так было. А я знал, что больше всего на свете тебе хочется скинуть с себя насквозь промокшие тряпки, и насухо вытереть волосы широким махровым полотенцем. Знаешь, как это просто – протянуть руку в шкаф, и похватать первые попавшиеся вещи, а потом отдать их тебе, и знать, что попал в точку? Я не знаю, какую одежду ты предпочитаешь носить дома в присутствии незнакомого мужчины, но ведь я угадал, правда? Я это знал с самого начала, потому что просто не мог ошибиться. Я просто протянул тебе полотенце, и сказал, что покурю на балконе, и ты сразу успокоилась. Тебе просто было спокойнее, когда ты знала, что я хоть и в двух шагах, но все же за пределами дома, настолько далеко от ванной, где ты переодевалась, насколько только возможно. А потом мы пили чай, и ели свежие булки. Я не знаю, почему именно чай, и именно булки с клюквенным варением, но я уверен, что это было самое лучшее, что я мог сделать. Ведь, правда? Ты нахваливала чай, и, наверное, подумала, что это какой-нибудь импортный чай, из Англии, или еще откуда-нибудь, откуда там привозят лучшие сорта. Нет, это самая обычная заварка, даже не из дорогих, и в ней зачастую встречаются палки, и прочий сор. Понимаешь, я просто не могу плохо приготовить чай, у меня не получается. Я просто бросаю пару ложек заварки в чайник, заливаю его кипятком, накрываю полотенцем, и чай получается таким. Если хочешь, то я попробую заварить тебе пакетик, думаю, получится не намного хуже. Я все могу. Все одинаково хорошо. Ты разомлела и расслабилась, ты стала доверять мне. А я просто улыбался, и болтал о пустяках, уж не знаю почему. За то я знаю, что это было самое лучшее, самое правильное на свете – улыбаться, и болтать ни о чем. А потом ты уже смеялась, и ночь с дождем остались где-то далеко-далеко, за заплаканным стеклом, и тебе было хорошо. И мне тоже было хорошо, спасибо тебе за это. Мне так редко бывает хорошо. Ты рассказывала мне о картинах, а я в них ничего не понимаю. Ну ничегошеньки, но ты смотрела на меня во все глаза, словно тебе вещал какой-нибудь Айвазовский, или Мане. Постоянно путаю Мане и Моне, один из них художник, а второй, кажется композитор? Ну, да неважно, не в них суть. Я ведь говорил банальности, и спрашивал об очевидном, так почему тебя это так впечатлило? Наверное, потому что это была идеальная наивность, чистая, как слеза младенца. Ты рассказывала мне о красках, об оттенках, о том, как никак не могла правильно положить тень на Исаакиевский собор, а потом плюнула, и сделала закат. Голову даю на отсечение, что тебе никогда и ни с кем не было так легко. Только тебе было легко не со мной, а с этой моей способностью, с моим проклятием. Спросишь что же это за проклятие такое? Это просто постоянная правильность, идеальность во всем. Я не скажу тебе, откуда у меня это, мне просто нельзя. Если люди услышат о том, что где-то можно стать идеалом, то они кинутся туда, думая, что вытянули свой счастливый билет, и попадут в самую большую ловушку в своей жизни. Идеальности быть не должно, а тем более так – на развес, оптом и в розницу. Мне не повезло. Спи, прошу тебя, спи, и ничего не говори. Эта ночь одна из тех ночей, когда у меня получается на время избавиться от этой гадости, и совсем чуть-чуть побыть собой. Ты даже не представляешь, как мне дорог любой изъян в себе, хотя… если я попробую тебе объяснить, то наверняка у меня получится, только зачем? Думаю такие моменты, когда у меня хоть что-то выходит если не плохо, то хотя бы не очень хорошо, это тоже часть моего наказания. Если бы не они, то я бы давно уже научился просто пользоваться своей идеальностью, просто снимал бы пенки с этой жизни, наплевав на то, что жизнь стала похожа на стерильный морг. Но я не могу. Наверное, рано или поздно я сойду от этого с ума, и мне даже интересно, каким оно будет, абсолютное, ничем не замутненное сумасшествие? Понимаешь, у меня в руках все спорится, я все делаю так, словно создан для этого. Я беру бумагу, и рифмы идут одна за другой, а если я пишу прозу, то текст выходит с первого раза гладким, а персонажи живыми. Я не пишу ни стихов, ни романов. Это чужие строки, чужие рифмы и размеры, и мне противно, что это написал я. Ты рассказывала о картинах, и если я возьму в руки карандаш, то, уверен, у меня с первого раза получится замечательный рисунок. А если я немного попрактикуюсь с кистями и красками, то мои картины очень быстро станут известными, может быть даже на весь мир. Я не буду этого делать, это должно быть талантом, должно быть выстрадано и взращено, а не так… по талону, по контрамарке. Знаешь, я пытался делать жизнь людей лучше, ты ведь про это хотела спросить? Спи, не надо слов. Да, я пытался, я сменил много профессий. Меня обожали в парикмахерских, меня боготворили в авторемонтных мастерских, а уж когда я занялся программированием, то меня просто носили на руках. Кстати, программированием я занимался дольше всего, там от меня зависело не так много, там был коллектив, где каждый совершал ошибки, которые отзывались на всех. Я бросил все. Рано или поздно я бросал любую работу, и брался за новую только когда кончались деньги. Однажды я попробовал просто постоять на паперти, и знаешь что? Даже это у меня получилось преотлично. Люди вокруг меня очень быстро становятся несчастными. Рядом со мной им нечего делать, они сразу раз и навсегда понимают, что они ничтожества, которым никогда со мной не сравнится. То, на что у них уходят годы, я осваиваю в дни и недели, а потом не знаю куда деваться от самого себя. Это так тяжело быть вечно одиноким. Может быть, когда-нибудь потом я попробую себя в руководстве, так что не удивляйся, если увидишь меня по телевизору в качестве президента, хотя… Все же удивись, потому что я уже сейчас от всего устал, и мне ничего не хочется. Думаю, если очень захотеть, приложить усилие, то я мог бы облагодетельствовать весь мир, только вот… неправильно это. Я ведь не о благе всех вокруг думаю, а о своей чертовой способности быть самым лучшим, самым правильным. Думаю только о том, куда бы деть эту ношу. Мне тяжело, мне очень тяжело и одиноко. Спи, и не думай о том, что ты можешь мне помочь. Ты не можешь. Ты ведь думаешь сейчас о том, какой он, идеальный поцелуй? Может быть, даже об идеальном сексе, идеальном возлюбленном, самом лучшем на свете муже, самом прекрасном отце? Не думай об этом, не надо. Этого всего не будет. Рядом со мной ты сможешь стать лишь абсолютно несчастной. Знаешь, мне кажется, что ты бы не хотела, что бы я погасил ночник, но я все же погашу его, ладно? Погашу, и пойду в свою комнату, а ты ничего не говори. Позволь мне хоть что-то сделать неправильно. Спи. Спокойной тебе ночи.

Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

21 Май 2006 - Посмотрел я фильм "Почтальон"....

 


По телевизору шел фильм, и фильм этот был Почтальон. Дядька Кевин Костнер и постапокалипсис это уже что-то, а значит посмотреть краем глаза стоило, да и от чего такое название опять же интересно. И стал я смотреть. Что же мне показали? А показали мне следующее!

В черт знает каком году, но явно в не слишком отдаленном, случается какой-то катаклизм, но мир при этом водой не заливает, так что второго Водного Мира не получится. И вот вижу я некую дикую орду агрессивных мужичков, подчиненных стальному командованию местного Чингиз-Хана, который явно вознамерился перестроить мир по своему собственному усмотрению, раз уж представилась такая возможность. И вот среди этого самого мужичья, одетого в оранжевое подобие униформы, мой пытливый взгляд уловил моську Костнера! Костнер оказался совсем даже не рад своему присутствию - далеко не добровольному - в стройных рядах сего военного образования, да еще и кличку получил весьма неприглядную - Шекспир. Ну, куда в армии с таким погонялом? Да никуда, правильно вы говорите, так что дядька Кевин оправдал все мои ожидания, и сделал ноги из под штандартов Чингизхана свет Батыевича. И вот, голодный, продрогший, и одинокий он набрел на почтальона. Так как почтальон был давно уже мертв, то Костнер нимало не смущаясь, завладел его формой - для сугреву - и сумкой с письмами, уже из любви к прекрасному. Вооруженный произведениями эпистолярного жанра минувшей эпохи, он пришел в поселение, и... И тут такого не ожидал даже он! Простой островок стабильности в его лице - а что для обывателя может быть стабильнее, чем гос-служащий? - стал для людей глотком свежего воздуха в борьбе за выживание. Почтальон - именно так, и не иначе называли Костнера после этого визита - принес людям весточку из прошлого, вроде всего лишь рассыпающиеся от старости письма, но слепая женщина, которой прочли письмо отправленное ей много лет назад, и правда словно бы прозрела. Не в буквальном смысле, не думайте, аллюзий по поводу нового Христа в фильме нет, но прозрела духовно, и то же самое произошло со всем городом. Почтальон, который и стал-то почтальоном лишь для того, что бы на халяву добыть пропитания, по началу оторопел - ну нафиг ему не хочется быть светочем, и идолом! Не, само-собой приятно, когда на тебя смотрят во все глаза, а девушки так и льнут, но все же Почтальон человек относительно честный, и нести на плечах груз обманщика ему как-то не хочется. Но сделанного не воротишь, поэтому... А вот что было дальше вы узнаете посмотрев фильм, потому как там было еще много чего! В частности тот самый местный авторитет с армией, которого по фильму звали Вифлием, никак не хотел успокаиватся, а идея почтамта получила поддержку в неких слоях населения, не лишенных воображения, а у Почтальона появилась некая душевная страсть к одной особе, и еще... еще... еще многие получат удовольствие, потому что там прилюдно спалят американский флаг!  А теперь плавно переходим к впечатлительной (от слова "впечатление") составляющей фильма.

Сразу скажу - в фильме есть пафос. При чем его, этого самого пафоса, там достаточно много, ибо фильм в общем-то о, так называемой, Национальной Идее, и Американском Флаге (который все ж спалят разок!) НО! Есть фильмы про которые можно сказать "Отличный фильм, но пафоса многовато", а есть фильмы про которые я бы сказал "Пафоса многовато, но фильм отличный!". Почтальон относится как раз ко второму варианту, пафосность там на своем месте, и она уместна, ее как бы отмечаешь мимоходом, пока наблюдаешь, как из простого письма разгорается нешуточная заваруха, как даже простой почтальон - не полицейский, не солдат регулярной армии - переворачивает вверх дном серую обыденность. Вот скажите, вы можете представить себе "героического молочника", или "аптекаря спасителя мира"? Я, до сего момента, только и мог на это ответить - "Представляю!", и увидеть очами души своей Брюса Уиллиса, в белом халате, и с MP5 на перевес. После фильма Почтальон я вижу такого героя, при этом он занят именно своим делом - доставляет почту. Да, ему приходится и пострелять, и побегать, но основная его деятельность именно письма! За одно это я готов вознести этот фильм если не Олимп, то на какую-нибудь не низкую горушку точно.

В общем мой вм совет - при случае посмотрите. Фильм хорош, как в плане актерской игры, так и в плане идейности. Кое где игра хромает в угоду пафосу, но это такие мелочи, что можно и не вспоминать... Главное же тут что? Правильно, главное что б письма шли!

Коментарии (2) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

17 Май 2006 - ЩЕЛЧКИ

Оцените мой рассказ


Вот она! Сколько раз вижу ее, столько раз сердце в пятки бухает. Плавно, как манекенщица, нога за ногу, идет, аж под ложечкой сладко ноет. Вроде и не красавица, но улыбка, но глаза, но… но… Ангел!

 

 В горле моментально пересохло; куда девать руки?! Чертова сигарета – сколько раз вот так, якобы случайно я ее здесь поджидаю, столько раз мне сигарета и мешается.

 

ЩЕЛК

 

Сигарета летит в урну. Она уже в десятке шагов. Строгая, со сдержанной, словно наклеенной улыбкой. В глазах холодок, и что-то вроде жалости. Ну еще бы – сколько раз я здесь 'случайно' курю, столько раз она делает вид, что не заметила никакой закономерности. Походка откровенно блядская, две верхние пуговицы расстегнуты выставляя напоказ слишком многое для такой деловой женщины, какую она из себя строит. Родинка на левой стороне груди явно не натуральная – вчера она была выше сантиметра на полтора.

 

ЩЕЛК

 

- Здравствуй, Сережа.

 

Господи, какой голос! Она! Со мной! Поздоровалась! И – голову даю на отсечение – не просто, как с остальными, а как-то иначе. И глаза. Темные, глубокие, нежные. Тону.

 

 Едва сглатываю комок, и кое как сиплю:

 

Здравствуйте, Маргарита Пална.

 

Она стоит. Стоит и смотрит. Ради этих двух секунд все блага мира отдам. А она приостановилась, словно плывя мимо, и смотрит, смотрит, смотрит.

 

ЩЕЛК

 

Ждет. Ждет когда я открою ей дверь. В глазах насмешка, и какая-то садистская игривость. Взмах красивых длинных ресниц, словно бы 'ну?'. Я тяну руку, берусь за сталь и тяну дверь на себя. Рука, мокрая от пота, скользит по зеркалу металла, и я сжимаю пальцы сильнее. Дверь, новая и тугая, нехотя открывается. Она дожидается пока я распахну створку во всю ширь.

 

Спасибо, Сереженька. Ты настоящий джентльмен.

 

Еще одна приклеенная дежурная улыбка. Стерва.

 

ЩЕЛК

 

Пожалуйста, Маргарита Пална!

 

Она входит и я иду за ней. Сердце поет. Когда ей открывает дверь кто-то другой она рефлекторно придерживает створку рукой, словно боится, что дверь отпустят в самый неподходящий момент. Когда ей дверь открываю я – никогда. Она просто идет. Она – мне – доверяет.

 

 Вот и вахта. Она привычно здоровается с охранником.

 

ЩЕЛК

 

Здравствуй, Алик.

 

Алик – здоровенный амбал с широким шрамом через весь череп – скалится в ответ. Тупая обезьяна – на заднице скоро камуфляж треснет, по роже чуть слюни не текут. Похотливая горилла.

 

Здрасьте, Маргарита Пална. Раненько вы сегодня.

 

Вот образина, еще и взгляды насмешливые бросает. Неужели думает, что я совсем тупой?

 

Работа, Алик. Нельзя же персонал заставлять ждать, - в голосе смех.

 

Издевается, сука. Даже тупорылый Алик все понял, и опять на меня пялится. Ладно.

 

 Идем дальше, к лифтам. Она сама нажимает кнопку вызова, ждет не оглядываясь на меня. Не замечает. Не замечает, но ногу отставила чуть в сторону, да еще как-то так, что юбка обтянула все, что только можно словно резина.

 

 Лифт динькает и створки расходятся. Ведь нарочно вызвала самый тесный из трех!

 

ЩЕЛК

 

Она входит в лифт.

 

Сереженька, тебе на какой?

 

На какой мне? Так это что же, мне – с ней, в ЭТОМ лифте?! Раньше как-то всегда выходило, что вызывали один из двух больших лифтов, а не этот коробок. С замирающим сердцем вхожу следом, голова кружится.

 

Шестой, - так хочется сказать, что восьмой. Ей ведь туда… Но я не могу ей врать! Она же мне верит!

 

Ого, так это я тебя еще и провожаю!

 

Створки сходятся, на секунду ноги вдавливает в пол. Она так близко, она совсем рядом. Ноздри щекочет запах ее духов, такой тонкий, едва уловимый. Изысканный. Я боюсь шевельнуться и почти не дышу. Она переступает с ноги на ногу, и на секунду ее грудь прижимается к моему плечу. Яркая вспышка в голове, ставший уже привычным ком в горле, жар по телу.

 

ЩЕЛК

 

По спине сбегает струйка пота – в лифте душно. В нем всегда душно, даже когда едешь один. Нос щекочет запах дорогих духов и моего собственного пота. Динь! Двери лифта расходятся.

 

До свидания, Маргарита Павловна. Привет Светлане передавайте.

 

До свиданья, Сереженька, - в голосе и глазах легкое изумление. Я никогда не передавал через нее приветов другим женщинам.

 

Она давит кнопку, и двери закрываются, но я уже иду по коридору. Кажется на последок она вскинула брови – как же так, ОНА еще не уехала, а верный паж Сереженька уже удаляется по коридору показав спину?

 

 В коридоре прохладно, я вытираю лоб. Завтра суббота, и я ее не увижу. А потом воскресенье. Два дня жизни.

 

ЩЕЛК

 

Два дня мучений

 

 

Коментарии (5) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

16 Май 2006 - ЧУДЕСНЫЙ ОСТРОВ

(мой рассказ, оцените)


Есть на свете чудный остров.

В летние месяцы он похож на изумруд, так он зелен от сочной, свежей листвы. Летом в его лесах раздается музыка ручьев, они звенят, как колокольца, перекатываясь с камня на камень. Птицы перекликаются друг с другом, и их голоса вплетаются тонкой нитью в мелодию леса, а ветерок шаловливой рукой взъерошивает тонкие листья, и их шелест музыкален, словно звучание тончайших серебряных струн. А если спустится к берегу, туда, где море вспенивает свои барашки, то можно послушать мелодию прибоя. Можно поднять с песка большую раковину, прижать ее к уху, и услышать, как перламутровые завитки вторят песне моря своим далеким и таинственным шелестом. Песчинки на пляже то же поют свою тихую песню, песню шуршания и шепота, песню о том, как прекрасно лежать под ласковым теплым солнцем. Поднявшись на небольшую горушку можно послушать веселую песню маленького водопада. Послушать, как струи чистой воды разлетаются веселыми брызгами, ударившись о камни, и – клянусь вам – в этих звуках можно услышать смех!

Это и правда чудный остров, остров на котором все поет. Поет на разные голоса, из которых складывается одна стройная мелодия.

С неба падает звезда. Яркая, злая звезда, видимая даже на дневном небе. По началу она совсем незаметная, но с каждой секундой она все ярче, и остров замолкает испуганный ее недобрым светом. Звезда падает у самого берега, и ее окутывают клубы пара. Морская вода испаряется с криком, со стоном, она вскипает на раскаленном металле, и кричит, словно от боли. Песок с хрустом мнется под гигантской тяжестью, и этот хруст похож на хруст ломаемых костей. Это ракета. Опаленная, почерневшая ракета, рухнувшая прямо с небес.

Спустя время один из люков падает наружу, и поднимает тучу грязных брызг. Вокруг ракеты по воде расползается грязное маслянистое пятно, плывет мелкий мусор. Капитан первым спрыгивает в прибой, и ноги, закованные в тяжелые ботинки, скрываются в воде почти по колено. Следом за ним появляется Помощник, Навигатор, Энергетик, Доктор, Биолог, Инженер, и Юнга. Восемь человек. Люди стоят в неглубокой воде, и смотрят. Смотрят на море, смотрят на песок, на небо, на лес, за которым есть невысокая горушка с веселым водопадом, на мягкий пляж, на пушистые облака над головой. Наконец один из них говорит:

- Как тихо…

Капитан дает знак двигаться, и люди ступают на песок.

- Оружие наготове, здесь могут быть хищники.

В руках у каждого тяжелый излучатель, на поясах различные военные мелочи от ножа до гранат. Юнга зачерпывает полную пригоршню песка, и ссыпает его тонкой струйкой в другую перчатку. Песок робко искрится в лучах солнца, и Юнга звонко смеется.

- Господи, этот остров прекрасен! Столько световых лет космоса, и наконец-то ветер! Вы чувствуете этот ветер?

Он подставляет ветру лицо, и тот ласково треплет его волосы своей бесплотной рукой, выдувает из раструба излучателя музыкальную ноту, гладит по загрубевшей коже лица.

- Юнга! – голос Капитана подобен металлическому пруту ударившему по стеклу, - Я приказал быть наготове!

Юнга нехотя поднимает излучатель, на лице написано разочарование. Он с огромным удовольствием скинул бы с себя десантный комбинезон, и растянулся на ласковом песке, или влетел с разбегу в пенящиеся волны.

Отряд неторопливо движется к лесу, трое в охранении держат под прицелом всю окружающую местность. Биолог обламывает ветку с куста и внимательно рассматривает ее.

- Пахнет мятой. Очень похоже! Понюхайте.

Веточка идет по рукам. Энергетик даже не понюхав, передает ее Капитану, тот Доктору. Доктор растирает лист между ладонями, нюхает.

- И, правда, почти как мята. Будьте осторожны, сок может оказаться едким, а наши антиаллергены могут не подействовать.

Юнга вдыхает новый запах полной грудью, и снова широко улыбается. Веточка пахнет мятой, и еще чем-то очень знакомым, но неуловимым. Пахнет самым лучшим летом детства. Юнга понимает это только тогда, когда Инженер, покрутив веточку в руках, бросает ее под ноги.

- Вперед!

Отряд движется в глубь острова. Под тяжелыми ботинками хрустят сочные стебли местных растений, Навигатор то и дело отмахивается от больших красных бабочек, которых привлек красный наплечник его десантного костюма.

- Биолог, черт тебя подери, сделай что-нибудь с этими тварями! Они могут быть ядовитыми!

Спустя секунду бабочек сметает белое облачко стандартного десантного аэрозоля, и словно разноцветные лепестки цветов они дождем падают в траву.

- Взять образцы, - приказывает Капитан, - По возвращении на корабль сделаем анализ.

Биолог и Доктор, под прикрытием лучеметов остальной группы, консервируют мертвых бабочек в пластиковые контейнеры. Юнга украдкой берет с широкого, пожухшего от аэрозоля листа мертвую бабочку, и расправляет на ладони. Бабочка большая, с оранжевыми крыльями, и почему-то Юнге очень грустно оттого, что она мертва. Он осторожно, словно боясь повредить тонкие крылья, кладет ее в траву, и долго-долго смотрит на мертвое насекомое.

- Капитан, мы взяли двенадцать образцов насекомых, и шесть образцов местной флоры.

- Вперед!

Отряд снова двигается вперед, и только Энергетик тихо бормочет себе под нос:

- Тишина, как в космосе… Не нравится мне это.

Спустя некоторое время отряд выходит к журчащему ручью, и Капитан командует привал.

- Жарко, как в аду, - Помощник вытирает вспотевшую шею носовым платком, - Эту воду можно пить?

Биолог с доктором проводят экспресс-анализ воды. Юнга, присев на нагретый солнцем валун, расстегивает на груди комбинезон, и снимает обе перчатки. Капитан неодобрительно поглядывает на него, но замечания не делает.

- Воду можно пить, чиста, как слеза младенца.

Юнга зачерпывает ладонью прохладную воду, смотрит, как в падающих с пальцев каплях играет солнце. Капли падают в воду, и каждая играет свою ноту. До, ре, ми… Юнга подставляет пальцы течению, и ручей весело поет ему - до, ре, ми, фа, соль… Он подбрасывает вверх пригоршню хрустальной влаги, и капли дождем выпадают на его смеющееся лицо, напевая - до, ре, ми, фа, соль, ля, си!

- Хрена с два ее можно пить! – Инженер с громким всплеском опускает свои герметичные десантные ботинки в воду, и наслаждается прохладой, - На Новой Сельве нам тоже сказали, что фрукты безопасны, после чего шестерых парней сожрала изнутри какая-то местная зараза.

Доктор смотрит на Биолога, тот пожимает плечами:

- Никаких вредных вирусов, или микроорганизмов вода не содержит, в очистке не нуждается.

Доктор кивает соглашаясь:

- Вода чиста, содержание неорганических примесей в приделах нормы. Я бы сказал, что минеральный баланс идеален.

Энергетик сплевывает прямо в ручей, и провожает взглядом уплывающий вниз по течению плевок.

- Почему же так тихо?

Помощник сбрасывает ранец, и извлекает пищевой рацион.

- Перекусим?

Капитан приказывает Юнге и Навигатору набрать дров для костра.

- Поджарим эту дрянь на настоящем огне, здешние деревья должны гореть без вредных выделений. Смотрите в оба, удаляться не дальше двадцати шагов!

Юнга идет в лес, почему-то ему не хочется идти вместе с Навигатором, он хочет побыть один. Это естественно, ведь они были заперты в тесной ракете долгие месяцы, но настоящая причина не в этом. Юнга просто хочет побыть наедине с чудесным островом, один на один. Он отходит сначала на пять шагов, и подбирает сухую ветку, потом еще на пять, и подхватывает небольшое полешко. На лицо возвращается улыбка. Ему на плечо садится птица. Юнга замирает, у самого его глаза длинный и острый клюв, но почему-то больше всего он боится спугнуть невиданную птаху с сине-зеленым праздничным оперением. Птица склоняет голову на бок, и говорит Юнге - «фьююююююють», немного ждет, и повторяет «фью-фьють». Юнга улыбается еще шире, осторожно проводит пальцами по шелковым перьям, и тихонько свистит. Птица склоняет голову на другой бок, и выдает целую трель. Из крон деревьев ей вторит товарка, потом еще одна. Юнга насвистывает несколько нот из какой-то старой, полузабытой мелодии, и сразу несколько птиц подхватывают незатейливое звучание, ветер шелестит листьями и травой, а откуда-то слышится робкий шепот ручья.

Звонкий и хлесткий удар топорика где-то поблизости прерывает пение, испуганная птица срывается с плеча Юнги, и исчезает в густой листве. Где-то совсем рядом Навигатор рубит дерево своим небольшим десантным топором. Юнга спешит обратно, хотя и знает, что ничего исправить уже не сможет, что уже опоздал. Его сухая ветка, и полешко смотрятся жалко по сравнению со стволом небольшого дерева, которое тащит из подлеска Навигатор. Вскоре посреди поляны весело потрескивает костер. Экипаж вальяжно растянулся на траве, и даже суровый Капитан уже не напоминает о безопасности.

- Неплохое местечко, - замечает Инженер, - Практически курорт. Никаких ядовитых растений, хищников тоже незаметно, пригодная атмосфера. По-моему то, что надо.

Навигатор кивает:

- Длительность суток практически равна земной, тяготение и давление тоже. По сути дела – планета близнец. Немного смущает эта гнетущая тишина, но, думаю, это временное.

- Сенсорное ожидание, - соглашается Доктор, - После тишины космоса мы подсознательно ожидаем от планеты лавины звуков, а в результате наши ожидания превосходят действительность. Шутка ли, отмахать четырнадцать световых одним прыжком.

Капитан рассматривает снимок острова сделанный с орбиты.

- Мы не знаем как выглядят другие места этой планеты, но судя по этому острову планета весьма гостеприимна. По своему опыту скажу, что если бы что-то могло случится, то оно бы уже случилось. Сколько сможет принять этот остров?

Биолог пожимает плечами, берет у Капитана снимок.

- Я бы сказал, что этот островок сможет принять тысяч десять человек. Остров небольшой, можно сказать крошечный, но если расположить комплекс вот здесь, а этот пляж использовать под посадочную площадку, то места вполне хватит. Думаю, процентов десять-пятнадцать леса мы сможем оставить под зоны отдыха. Например, вот эти два мыса замечательно подойдут под батареи прикрытия, а эта гора, пусть и невысокая, отлично подойдет на первое время для того что бы расположить на ней генератор поля. А вот здесь, на отмелях, должно быть полно рыбы, а даже если и нет, то на них можно расположить наши собственные питомники.

- Так что, мы нашли?

Биолог переглядывается с Доктором и Навигатором.

- Да, думаю, мы нашли. Это практически идеальное место для первого аванпоста. Предлагаю выходить на связь с Землей! Эта планета должна быть занята в кратчайшие сроки, уверен – она станет отличным источником ресурсов в этой войне. Хоть она и лежит далеко в стороне от изведанного космоса, но медлить не стоит.

Капитан кивает:

- Да, медлить не стоит. Выдвигаемся обратно к ракете, если у этой планеты и есть сюрпризы, то ничем не гаже, чем у той же Новой Сельвы, а и ее мы обломали. Проводим церемонию установки флага, сообщаем на Землю, и распаковываем шампанское. Сегодня разрешаю всем отдыхать.

На лицах появляются радостные улыбки, экипаж предвкушает выпивку, и несколько месяцев курорта в ожидании первой партии груза с Земли, и только на лице Юнги застыло какое-то странное выражение.

Отряд двигается в обратный путь, затоптав костер. Все радостно возбуждены, и предвкушают, как вечером откроют бутылки со спиртным, и отметят удачное завершение своей миссии. Первым Юнга сжигает Инженера. Направляет излучатель ему в спину, и Инженер исчезает в огненной вспышке.

- Что… - и Юнга сжигает Навигатора.

Капитан, самый опытный из всех, первым понимает, что произошло, и с криком «Ложись» бросается в заросли. Доктор растерялся, и его изумленные глаза, и похожий на букву «О» рот в один миг сгорают в третьем выстреле. Энергетик открывает ответную стрельбу, и Юнге приходится рухнуть в густой подлесок, спасаясь от смерти. Оскальзываясь на влажной траве он бросается бежать в лес, задержавшись только для того, что бы кинуть туда, где ревет излучатель Энергетика гранату. Спустя миг лес освещается ярчайшей бесшумной вспышкой. Излучатель Энергетика замолкает.

- Чертов псих! – Капитан изо всех сил старается увидеть Юнгу среди зелени, - Перекличка!!!

Спустя несколько секунд откуда-то раздается:

- Я! – Помощник.

- Я! – Биолог.

Трое. Только что их было восемь, и вот уже трое.

- Энергетик! – все еще не веря кричит Капитан, - Энергетик, мать твою!

Энергетик, убитый смертоносным излучением, во весь рост лежит там, где его настиг взрыв гранаты.

- Господи, да что же такое случилось с Юнгой? – потеряно шепчет Биолог, - Неужели предатель?

- Это планета, - Помощник, как и Капитан, вглядывается в зелень, - Это она свела его с ума. Не зря Энергетик постоянно жаловался на тишину. На этой планете тише, чем в открытом космосе, черт ее побери.

- Замолчите! – рычит Капитан – Мне плевать предатель он, или свихнулся. Отступаем к ракете, он может обойти нас, и попытаться уничтожить коммуникационное оборудование. Если мы останемся без связи…

Продолжать он не стал.

Трое, оставшихся в живых, двигаются сквозь лес к морю, поводя лучеметами из стороны в сторону. Из кустов неподалеку с шумом взлетает стайка птиц, и нервы Биолога не выдерживают. С невнятным криком он открывает огонь по кустам, словно стремится выжечь весь лес.

- Прекратить! – надрывно кричит Капитан – Немедленно прекратить!!!

Биолог не слышит, и через секунду Помощник, который попытался было схватить его за плечи что бы образумить, сгорает от шального выстрела. Еще прежде чем Капитан успевает что-либо предпринять на груди Биолога возникает яркая точка, и в момент прожигает его. Юнга стреляет с большого расстояния, и то, что он попал - большая удача. Теперь он один на один с Капитаном.

- Маленький сукин сын, - Капитан, вжавшись в землю, пытается понять, откуда ведется огонь, - Маленький удачливый сукин сын…

Юнга не видит Капитана, хоть и усиленно вглядывается в прицел лучемета. Капитан опытный боец, и теперь, отойдя от первого шока, он смертельно опасен. Юнга понимает, что шансы его с каждой секундой все меньше и меньше, но это его почему-то совсем не беспокоит.

Они встречаются у водопада. Капитан как раз переходит в брод неглубокую речушку, когда буквально в десятке шагов появляется Юнга. Встреча неожиданна для обоих. Капитан реагирует первым, и выстрел волной жара проходит у головы Юнги только потому, что Капитан оскальзывается на камне. Юнга слышит, как его волосы трещат сгорая, и все, что он может сделать это упасть на спину без разбора паля туда, где стоит Капитан. Юнга знает, что шансы попасть минимальны, потому что ствол лучемета задирается все выше и выше в небо, и ждет смерти. Но Капитан не стреляет. Юнга встает, и видит, что Капитан лежит в воде лицом вниз, а вокруг его головы расплывается темное пятно. Его убил камень, выбитый из скалы выстрелом Юнги.

Юнга роняет лучемет в высокую траву, закрывает глаза, и вдыхает воздух полной грудью.

Гарь.

Юнга оглядывается вокруг, в его глазах непонимание. Рядом с ним опаленный выстрелом куст, над водопадом облако пара, там шипят, остывая разогретые камни. Он идет обратно, туда, откуда пришел.

У ручья Юнга садится на камень, и смотрит в воду. Опускает пальцы в бегущий по камням поток, но ручей безжизненно струится мимо. На глаза Юнги наворачиваются слезы.

Он идет к берегу, и там, где был совершен первый выстрел видит птицу. Птица сидит на ветке, там, где ее настигло излучение гранаты. От радужного оперения не осталось и следа, она серая. Юнга притрагивается к крылу, и птица рассыпается, превращается в облачко сажи. Трава под ногами сухая и ломкая.

Юнга плачет, по запыленному лицу текут слезы, оставляя грязные дорожки. Ничего не видя он идет к ракете. Ракета лежит в почерневших прибрежных волнах, окруженная радужной маслянистой пленкой. На песке, подталкиваемый волнами, валяется мелкий мусор, смытый водой с корпуса. Словно снег на воде покачиваются хлопья охладителя.

Рыдая в голос Юнга входит в воду, и бредет по мелководью к горизонту. Вода все выше и выше. Юнга идет до тех пор, пока вода не скрывает его с головой

 

Коментарии (6) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

15 Май 2006 - ГРУСТНАЯ СКАЗКА

Как она Вам?


 

            В одной сказке жил Принц. Он жил в грустной сказке, поэтому, как в любой грустной сказке, Принцу приходилось очень нелегко. Он был очень бедный Принц, и поэтому Принцессы жалели его, сочувствовали, но не любили, а ведь любому Принцу нужно, что бы его любила прекрасная Принцесса. Маленькое-маленькое королевство Принца было совсем-совсем невзрачным – голые степи, да узенькие речки, и Принц очень переживал по этому поводу. Соседнее королевство, расположенное на востоке было большим и богатым, и были в том королевстве густые зеленые леса, в которых звенели переливчатые ручьи. В этих лесах водились диковинные звери, говорящие человеческими голосами, и птицы, поющие чудесные песни. Королевство на севере было горным королевством, и в ясный день Принц с завистью и тоской смотрел на далекие ледяные вершины из чистого горного хрусталя, на которых танцевали прекрасные девы, свитые из тончайшей поземки. Королевство на юге славилось своими прекрасными садами, простирающимися от горизонта до горизонта, в которых росли чудные фрукты, каких больше не сыскать ни в одном королевстве. Западное же королевство славилось своими морскими чудесами, да и неудивительно, потому что оно стояло на изумрудном острове, посреди необъятного моря, и украшения из их жемчугов и кораллов славились на весь свет. А королевству Принца не досталось ни одного самого маленького чуда, потому что таким большим королевствам по соседству чудес нужно и без того немало, и на королевство Принца, наверное, просто не хватило. Долго Принц переживал, и решил, наконец, сделать так, как делали в стародавние времена. И сделал. Взнуздал лучшего коня, взял свой верный меч, и отправился на поиски Прекрасной Дамы. Принц не знал, кто такая Прекрасная Дама, и где она живет, но был уверен, что обязательно найдет ее, потому что он жил в сказке, а в сказке Принц всегда находит свою Даму Сердца, спасает ее из заточения, и они живут долго и счастливо.

Спрашивал Принц о Прекрасной Даме в королевстве, что на западе. Он приплыл на чудесный остров на своем лучшем корабле, мечтая войти в порт, как победитель морских чудовищ, и отважный мореход, но погода стояла просто замечательная, как и положено погоде в сказке, и Принц доплыл до цели своего путешествия безо всяких хлопот.

- Я ищу Прекрасную Даму своего сердца, - сказал Принц, - Я Принц маленького королевства, и народ мой не богат, но я добр и смел, и я уверен, что Прекрасная Дама ответит на мою любовь.

- Прости нас, Принц, - отвечали ему, - Но корабль твой ничуть не лучше, чем самые утлые суденышки, стоящие в нашем порту, и Прекрасная Дама не ответит тебе на твою любовь. Возвращайся, когда у тебя будет большой и грозный корабль, с трюмами, наполненными чудесными подарками для твоей Прекрасной Дамы, тогда и поговорим.

Расстроился Принц, но он был смелым и гордым Принцем, а потому отправился в королевство, что на востоке.

Принц взял лучшего коня на своей конюшне, и отправился в леса, мечтая победить самых страшных лесных чудищ, и сложить их головы к ногам Прекрасной Дамы, но восточное королевство жило в доброй и тихой сказке, а потому всю дорогу Принцу напевали чудесные птицы, и ручьи одаривали своей прохладой. Так и прибыл Принц в замок короля, ни разу не обнажив свой верный меч.

- Я ищу Прекрасную Даму своего сердца, - сказал Принц, - Мое королевство не велико, но люди там добрые и отзывчивые, а я сам смел и отважен. Не ответит ли мне Прекрасная Дама на мою любовь?

- Прости нас, Принц, - отвечали ему, - Но твой конь ничуть не лучше, чем дикие жеребята в наших лесах, и Прекрасная Дама не ответит тебе на твою любовь. Возвращайся, когда у тебя будет табун прекрасных белых коней, с золотой упряжью, и серебряными стременами для Прекрасной Дамы, тогда и поговорим.

Расстроился Принц, но сказочные Принцы никогда не сдаются, поэтому он без промедления отправился в гости к южному соседу.

            Взял Принц самые прекрасные цветы, что нашлись в его королевстве, что бы удивить их красотой Прекрасную Даму, и двинулся в путь. Когда Принц добрался до столицы, он сказал:

- Я ищу Прекрасную Даму своего сердца, и я принес ей эти цветы, самые красивые, какие только нашлись в моем королевстве. Не ответит ли мне Прекрасная Дама на мою любовь?

- Прости нас, Принц, - отвечали ему, - Но твои цветы ничуть не лучше, чем дикие кусты у обочины нашей дороги, и Прекрасная Дама не ответит тебе на твою любовь. Возвращайся, когда у тебя будут цветы, на которых вместо бутонов будут яркие звезды, тогда и поговорим.

Совсем пал духом бедный Принц, но оставался еще северный сосед, и он без промедления двинулся в холодные горы.

            Принц выбрал в своей кузнице самый лучший меч, что бы сражаться с ледяными демонами, и поразить Прекрасную Даму своей силой и отвагой, но северное королевство, хоть и было холодным, но жило в доброй сказке, а потому ни одного ледяного демона Принцу по дороге так и не встретилось.

- Я ищу Прекрасную Даму своего сердца, - сказал Принц, добравшись до самой высокой горной вершины, где стоял замок короля, - Мое королевство расположено на равнине, но народ мой работящий, а я сам умен и упорен. Не ответит ли мне Прекрасная Дама на мою любовь?

- Прости нас, Принц, - отвечали ему, - Но сталь твоего меча ничуть не лучше, чем сталь столового ножа самого бедного жителя в нашем королевстве, и Прекрасная Дама не ответит тебе на твою любовь. Возвращайся, когда у тебя будет меч, способный перерубить одним махом гору, тогда и поговорим.

Совсем закручинился Принц, и не осталось ему ничего другого, как вернутся в свое маленькое королевство.

Долго Принц раздумывал, что же ему делать. Если бы он был не Принцем, а Принцессой, то наверняка плакал бы ночи напролет в своей спальне, но Принц был Принцем, а принцы не плачут, даже если живут в грустной сказке. Однажды на прогулке Принц встретил молодую женщину.

- Кто ты? – спросил ее Принц, - И что ты делаешь в моем маленьком королевстве, ведь в нем нет ни чудных садов, ни хрустальных гор, ни говорящих животных, ни прекрасных жемчугов и кораллов?

- Ах, Принц, - ответила молодая женщина, и заплакала, - Я самая несчастная Принцесса на свете, потому, что ко мне никто не сватается. Я дурна собой, и у меня нет башни, на вершине которой я могла бы прясть, и петь песни, да и волосы мои спутаны и не красивы.

Принц пожалел Принцессу, и пригласил ее в свой замок, потому что он был добрым принцем, хоть и жил в грустной сказке.

- Я построю тебе башню, - пообещал Принц, - И ты сможешь прясть пряжу, и петь веселые песни на ее вершине.

Принцы всегда держат слово, поэтому башню и правда построили, правда, вышла она невзрачной и мрачной, потому что в королевстве принца не было красивого гранита, переливчатого мрамора, и цветных драгоценных камней, но Принцесса была рада и этому. Теперь она целыми днями пряла пряжу, сидя на окне самой высокой комнаты башни, и пела все песни, какие только знала.

            Однажды Принц заметил, что Принцесса больше не поет песен, и все чаще и чаще из окна ее башни капают горькие слезы. Тогда Принц поднялся по ступеням, и постучал в дверь ее маленькой комнаты.

- Почему ты плачешь? – спросил Принц.

- Ах, Принц, - ответила Принцесса, - Я самая несчастная принцесса на свете, потому что хоть у меня и есть башня, но ни один жених так и не приехал.

- Это моя вина, - сказал Принц, - Мое королевство бедное и маленькое, и в нем нет ни красивого гранита, ни переливчатого мрамора, ни цветных драгоценных камней, что бы сделать башню такой, как положено, поэтому и не едут сюда женихи.

Стал Принц думать думу, как привлечь женихов к невзрачной башне, засел в библиотеку, и прочитал все сказки, какие в ней только нашлись.

- Ну, конечно! – воскликнул он, закрыв последнюю книгу, - Ведь к Принцессе может посвататься только Прекрасный Принц, а Прекрасному Принцу необходим подвиг! А в моем маленьком королевстве нет места даже самому завалящему подвигу, который можно было бы совершить.

Тогда разослал Принц гонцов во все концы, ко всем своим соседям, с просьбой поделится всем тем, что могло бы помочь в создании подвига. Соседи с охотой откликнулись на такую просьбу, потому что все они жили в добрых сказках, и были готовы помочь правителю маленького невзрачного королевства, который жил по какому-то страшному недоразумению в грустной сказке.

Северные соседи перевернули вверх дном все горы, но нашли парочку захудалых ледяных демонов, и доставили их в маленькое королевство в целости и сохранности.

- Вот, - сказали они Принцу, - Эти ледяные демоны то, что нужно для подвига! Они сильны и коварны, и любой Прекрасный Принц покроет себя славой, победив их.

Принц сердечно поблагодарил северных соседей, и немедленно поселил ледяных демонов в прохладных коридорах башни Принцессы, строго-настрого велев им не пропускать просто так в башню ни одного мало-мальски приличного героя.

Южные соседи облазили все свои сады, но все же нашли последние остатки семян страшного сорняка, и привезли мешочек с ними Принцу из грустной сказки.

- Вот, - сказали они Принцу, - Этот сорняк то, что нужно для подвига! Он колючий и цепкий, и любому герою придется изрядно попотеть, что бы пробиться сквозь его заросли.

Принц поблагодарил соседей за столь щедрый подарок, и велел немедленно посадить сорняк вокруг башни Принцессы. Сорняк тут же разросся, и укутал башню колючим покрывалом до самого шпиля. Принц строго-настрого запретил подрезать колючие стебли, разрешил только прорезать окно, через которое Принцесса могла бы высматривать своего Прекрасного Принца, и все.

            Восточный сосед тоже не подвел Принца. Король самолично обыскал все леса, и помогали ему в этом и говорящие звери, и даже певчие птицы, и нашел-таки под самой гнилой корягой оголодавшее чудо-юдо.

- Вот, - сказал он Принцу, - Это самый страшный зверь из моих лесов, и он отлично подходит для подвига! У него три головы с ужасными зубастыми пастями, и восемь когтистых лап. Победить такого в честном бою сможет только Прекрасный Принц.

Принц расцеловал соседа за такой подарок, и велел немедленно построить просторную будку для чуда-юда прямо у двери в башню Принцессы, да приказал кормить его на совесть, что бы Прекрасному Принцу не было слишком уж легко одолеть такого противника.

            А тут и с запада подоспел корабль, на котором привезли последних морских чудищ, какие только остались в морях и океанах.

- Вот, - сказали Принцу корабелы, - Это жуткие морские чудища, которые как раз то, что ты искал для подвига! Они быстро плавают, и у них сотни сильных щупалец, поэтому победить их честь даже для опытного героя.

Принц из грустной сказки крепко обнял каждого корабела, и велел тут же поселить морских чудищ в глубокий ров, вокруг башни Принцессы. А что бы Прекрасному Принцу не пришлось долго искать свой подвиг, велел выстроить через ров один единственный узкий мостик.

- Вот теперь Прекрасный Принц точно явится, потому что подвиг для него вышел просто загляденье, - довольно сказал Принц, как только работа была закончена. И все с ним согласились, потому что такого подвига не было еще ни у одного героя, ни в одной из сказок.

            Принц занялся государственными делами, а Принцесса, как ей и положено, занялась ожиданием своего Прекрасного Принца. Много героев понаехало со всех концов света вызволять Принцессу из заточения, только никому из них подвиг не по зубам оказался. Многие пытались, да только морские демоны хватали их своими щупальцами, страшный кустарник царапал колючками, чудо-юдо кусало за пятки, а ледяные демоны морозили своим дыханием, так что приходилось героям убираться восвояси не солоно нахлебавши. Снова тогда заплакала Принцесса, еще сильнее прежнего.

- Неужели нет на свете Прекрасного Принца, который вызволит меня из заточения? – сокрушалась она, и никто не мог ее утешить, ни морские чудища, приносившие ей веточки красных кораллов, ни колючий кустарник, усыпавший ее подоконник нежными цветами, ни чудо-юдо, лизавшее ей руки всеми тремя языками, ни ледяные демоны, делавшие изо льда замечательные фигурки.

- Что же делать? – задумался Принц, - Это же я виноват, что такой сложный подвиг придумал. Надо срочно что-то сделать, а то так и останется Принцесса в заточении.

Разослал Принц снова гонцов во все концы, на все четыре стороны света, велев им составить списки всех героев, какие только найдутся, не побрезговав даже самыми завалящими. Хоть один да должен справится, думал Принц, ведь в сказках Принцессу всегда освобождают, даже если это грустная сказка. Но гонцы все, как один качали головами – не было в тех краях, где они побывали ни одного самого завалящего героя, который еще не попробовал бы освободить Принцессу из ее башни. Собрал тогда Принц всех мудрецов, каких только смог, и спросил их:

- Что же делать? Мои гонцы обыскали все земли, какие только возможно, и не нашли ни одного героя, который не попробовал бы освободить Принцессу из ее заточения. Как же быть, ведь нельзя позволить, что бы Принцесса так и осталась в своей башне. Где нам взять Прекрасного Принца, который сможет ее освободить?

Долго думали мудрецы, долго совещались. Думали мудрецы морской страны, ломили головы мудрецы из густых зеленых лесов, и из прекрасных садов, морщили лбы ученые с горных вершин, где до звезд можно рукой дотянуться, но ответа так и не нашли. Ни в глубинах морей, ни в лесных чащобах, ни в пышных цветниках, ни в поднебесье никто не знал где можно найти отважного героя, который смог бы совершить подвиг. Совсем опечалился Принц, совсем голову повесил, и плач Принцессы ранил его сильнее самых острых стрел. И вот когда Принц с Принцессой совсем закручинились, да так, что неизвестно чем бы это все закончилось, пришел к Принцу человек, и сказал, что знает героя, который не пробовал еще освободить Принцессу.

- Кто ты? – спросил Принц, - И откуда? Ты не старый, и не молодой, и не похож на всех убеленных сединами мудрецов, что я видел. Должно быть, ты из какой-то далекой страны, о которой я не ведаю?

- Нет, мой Принц, - ответил человек, который и правда был ни старый и не молодой, - Я не из далекой страны, и я и в подметки не гожусь тем мудрецам, что совсем недавно были у тебя в гостях. Я самый обычный житель твоего маленького королевства, и не видал ни широких морей, ни густых лесов, ни прекрасных садов, ни хрустальных горных вершин.

- Откуда же ты знаешь героя, который еще не пытался спасти Принцессу из ее заточения? – удивился Принц.

- Этого героя знают все, - ответил человек, - И ты его тоже знаешь, мой милый Принц. Посмотрись в зеркало, и ты его тут же увидишь.

Задумался Принц, крепче всех мудрецов задумался. И так думал, и этак, но все выходило, что именно ему придется совершить подвиг, который не смогли совершить все герои со всех концов света.

- Но как же я совершу этот подвиг, если я даже свою Прекрасную Даму не сумел найти? Я объехал все земли и страны, какие только мог, но я Принц из грустной сказки, и мне нигде не везло. Вот если бы моя Прекрасная Дама была со мной, подбадривала меня перед подвигом, и ждала бы с победой, то я непременно справился бы! Скажи, мудрый человек, не знаешь ли ты где мне найти мою Прекрасную Даму?

- И это я знаю, - ответил Принцу человек, - Но сказать тебе это смогу только после того, как ты освободишь Принцессу из ее заточения, и никак не раньше.

Огорчился Принц, и даже хотел посадить строптивца в темницу, что бы тот посидел, подумал, да и рассказал где найти Прекрасную Даму, что ответит на любовь Принца, но плачь несчастной Принцессы разрывал ему сердце, и поэтому Принц твердо решил сначала освободить ее, а уж потом со спокойной душой отправится на поиски своей Прекрасной Дамы.

            Взял Принц из конюшни своего лучшего коня, опоясался своим верным мечом, и двинулся к башне, в которой томилась Принцесса. А морские чудища тут как тут, облепили узенький мостик со всех сторон, машут своими длинными щупальцами, не дают пройти. Отступил было Принц, испугавшись такого грозного противника, но потом сказал себе:

- Если я сейчас отступлю, то мне никогда не узнать где же живет моя Прекрасная Дама, и я навсегда останусь Принцем из грустной сказки.

Вступил Принц в неравный бой, и до того ловко сражался, что все морские чудища сбежали обратно в свой ров зализывать раны.

            Поехал Принц дальше, а тут из своей будки выпрыгнуло чудо-юдо, с тремя головами, и восемью ногами, да как зарычит. Испугался Принц, отступил было, но сказал себе:

- Нет, нельзя мне отступать, потому что мне очень нужно узнать, где же мне найти Прекрасную Даму, что ответит на мою любовь, да и Принцесса плачет так горько, что ее никто не может утешить.

Схватился Принц со страшным чудо-юдом с тремя головами, и восемью ногами, и бился долго и отважно. Он хоть и был Принцем из грустной сказки, но все равно очень смелым и сильным, а потому в итоге чудо-юдо сбежало от него поскуливая и повизгивая в свою будку, и больше носа оттуда не казало.

            Вытер Принц пот, и подступил к башне, к самым колючим кустам, которые преграждали дорогу лучше всякой стены. Только коснулся Принц колючки, как тут же порезался, а кустарник зашевелился, и потянулся к нему царапаться и цепляться за одежду. Отступил было Принц, но сказал себе:

- Уж теперь-то я назад повернуть не могу, потому, что плач Принцессы все слышнее, и я должен сделать так, что бы она снова улыбнулась, а потом отправлюсь на поиски Прекрасной Дамы, которая полюбит меня, и станет моей женой.

Сказал так, и бросился со своим верным мечом прямо в самую гущу кустарника. Долго Принц рубил колючие ветви, исцарапал его злой кустарник до крови, всю одежду изорвал в клочки, но все же Принц пробился к самой двери, и вошел в заветную башню.

            Только начал Принц подниматься по ступеням, как ледяные демоны начали морозить его своим холодным дыханием, да так, что пар изо рта пошел. Отступил Принц, испугался, но сказал себе:

- Не могу я повернуть, потому что Принцесса плачет в своей комнате наверху башни, и если я испугаюсь, то так никогда она и не найдет своего Прекрасного Принца, и будет самой несчастной Принцессой на свете.

Бросился Принц прямо на ледяных демонов, и до того горячим было его сердце, что демоны в страхе попрятались по самым дальним закоулкам башни. Стряхнул Принц снег с волос, и вошел в комнату к Принцессе. А Принцесса бросилась к нему на шею, и залила слезами, только это были слезы не горя, а облегчения. И увидел Принц, что Принцесса нисколечко не дурна собой, просто когда кто-то плачет от горя, то становится совсем некрасивым. И волосы у Принцессы были вовсе не спутанными, а мягкими и шелковистыми, потому что пока она ждала своего Прекрасного Принца, то расчесывала их гребешком, и теперь ее волосам могла бы позавидовать принцесса из любой страны и сказки.

- Ах, Принц, - сказала Принцесса, - Я самая несчастная принцесса на свете! Ведь теперь, когда ты освободил меня, приедут женихи, и среди них наверняка будет Прекрасный Принц, за которого мне придется выйти замуж, а мне не нужен никакой самый распрекрасный принц, потому, что я люблю только тебя.

Тогда заплакал и Принц, хоть принцы, даже из грустных сказок, плакать и не должны.

- Ах, Принцесса, - признался он, - Теперь, когда ты свободна, я наконец узнаю, где мне искать Прекрасную Даму, что ответит мне на мою любовь, и мне придется жениться на ней. Но мне не нужна ни одна самая распрекрасная дама на свете, кроме тебя.

Позвал Принц того человека, который знал, где искать Прекрасную Даму, и спросил его:

- Я не хочу никого, кроме моей самой несчастной Принцессы на свете, я люблю только ее, а она любит меня. Скажи мне, знаешь ли ты способ, как мне не женится на Прекрасной Даме?

- Подожди, Принц, - ответил ему мудрый человек, - Может быть, как только ты увидишь Прекрасную Даму, о которой я говорю, ты изменишь свое мнение?

Сначала Принц хотел отказаться, но Принцесса уговорила его, потому, что его счастье для нее было важнее всего на свете, и Принц согласился взглянуть на Прекрасную Даму, хоть и был уверен, что она ему не понравится.

- Где же мне ее искать, мудрый человек? – хмуро спросил Принц, - В какие края мне собираться?

- Тебе не придется никуда ехать, мой милый Принц, - ответил человек, - Просто подойди к тому зеркалу, в котором ты увидел героя, что освободил Принцессу из ее заточения.

Принц с Принцессой, взявшись за руки, подошли к зеркалу, и в зеркале Принц увидел свою Прекрасную Даму, прекрасней которой не было на всем белом свете, а Принцесса увидела своего Прекрасного Принца, который совершил ради нее самый невероятный подвиг.

            Свадьба Принца и Принцессы была самой роскошной свадьбой, какую только помнили во всех известных землях. На свадебное пиршество приехали гости со всех концов света - и с горных вершин, и из дремучих лесов, и с океанского простора, и из благоухающих садов, и все гости поражались несметным чудесам маленького королевства. Одни ахали, восхищаясь цветами невиданной красоты, которые распустились на невзрачном колючем кустарнике, и таких цветов никто никогда не видывал, потому что в центре каждого бутона искрилась самая настоящая звезда. Другие поражались невесть откуда взявшимся в степи огромным жемчужинам, и чудесным кораллам, равных по размеру которым не видели даже старейшие мореплаватели. Жители лесов с восторгом смотрели на диковинных восьминогих зверей, что неслись быстрее ветра, и играючи обгоняли лучших жеребцов с королевской конюшни. Ну, а ребятня забавлялась, катаясь на коньках и санках по прекрасному мягкому снегу, и зеркальному льду, который не таял даже в самые жаркие дни.

            С тех пор Принц и Принцесса живут в любви и согласии. Принцесса нянчит детишек, мальчика и девочку, а присматривает за ними тот самый человек, который дал Принцу мудрые советы, он теперь назначен Главным Мудрецом всего королевства, к нему приезжают советоваться мудрецы из разных стран, и, говорят, еще ни один не уехал расстроенным. А сам Принц занялся серьезным делом, он повесил верный меч на стену, и стал писать книгу, да не какую-нибудь, а очень важную и нужную, о том, как из грустной сказки сделать сказку счастливую. Все с нетерпением ждут, когда же он завершит свой труд, потому что, хоть грустных сказок вокруг и не осталось, но всем интересно – и как у него это получилось?

Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

14 Май 2006 - ВИРУС

оцените мой рассказ


 Биолог подошел к Капитану.

Капитан, подтверждаю, – эта планета заражена вирусом. Вирус приближается к точке перелома.

В этот момент по трапу поднялся Наблюдатель.

Что-то случилось, Капитан?

Да, - кивнул Капитан, - обнаружен вирус.

Целая планета? – удивился Наблюдатель.

Да, - снова кивнул Капитан, - вся планета инфицирована. Эта планета, очевидно, была заражена в период Колониальных войн одним из кораблей Совета Девяти.

 Биолог дотронулся до пульта, и на главном экране появилась планета. Наблюдатель молча смотрел на Капитана. Тот понял его без слов.

Полет будет продолжен в самое ближайшее время. Мы не можем игнорировать такую большую колонию вируса, это предусмотрено контрактом.

Наблюдатель кивнул и повернулся к Биологу.

Пока я не у дел, может объясните мне, что это за вирус. И почему ради него правомерно прерывание полета корабля находящегося в дальнем Поиске?

С удовольствием, - поклонился Биолог, - За более исчерпывающими сведеньями, разумеется, придется обратиться к Историку, но кое-что вам могу сообщить и я.

Итак?

Для начала погрузимся в историю. Конец Экспансии, начало Колониальных войн. Совет Девяти борется против колоний, пытающихся обрести независимость. Но все это вы, разумеется, знаете. Переломный момент войны настал, когда колонии стали потихоньку объединять флоты. Совет мог бы неограниченно долго сдерживать их агрессию, но о наступлении пришлось бы забыть. Именно тогда была дана директива Совета на создание средства борьбы с колониями. Так был создан быстропрогрессирующий, разрушительный вирус. Корабли Совета Девяти заразили им несколько колоний. Дальше реальные события и учебники истории расходятся. В учебниках сказано, что колонии передрались между собой, и флот Совета уничтожил большинство их кораблей и стерилизовал несколько планет. Но это не так. В действительности вирус уничтожил отдельные колонии и, ради собственной безопасности, остальные соседи стерилизовали их. Далее последовал ультиматум Совета, капитуляция части колоний, и уничтожение самых упрямых. Вирус же кое где уцелел.

Наблюдатель чуть поежился:

Что же это все же за вирус? Что он делал? Заражал население? Животных? Воздух?

Биолог отрицательно покачал головой.

Скорее он заражал планету. Планета, зараженная этим вирусом, обречена. Этот вирус чрезвычайно быстро распространяется, очень легко мутирует, и, самое главное, невероятно живуч.

 Биолог пробежался пальцами по пульту. На экране появились какие-то странные возвышения, испещренные глубокими трещинами. В этих трещинах наблюдалась какая-то вибрация, словно зыбь.

Что это?

Одна из колоний вируса. Эти возвышения искусственного происхождения. Вирус создает себе нечто вроде термитников, или ульев. На планете несколько тысяч громадных колоний, и миллионы более мелких.

Но как он влияет на планету, на население? Почему колонии не смогли его уничтожить?

 Биолог выключил экран.

Этот вирус не заражает, он уничтожает. Свою колонию он может построить практически где угодно. Продукты его жизнедеятельности отравляют все вокруг, но, что самое интересное, эти продукты весьма ядовиты и для него самого. Это обеспечивает постоянную мутацию, даже если внешний уровень радиации весьма невысок. Колонисты пытались травить вирус, облучать, распылять вакцины… Но где-то всегда оставалась крохотная колония, вирус в которой привыкал, вырабатывал иммунитет и снова размножался, доводя планету до перелома.

Перелома?

Этот термин обозначает определенный момент в развитии планеты, которая заражена вирусом. При переломе либо вирус уничтожает планету как таковую, либо на планете происходят такие катаклизмы, что меняется вся биосфера. Например, мы установили, что на этой планете уже был перелом, и скоро будет второй. Во время первого перелома, насколько удалось установить, планета почти полностью покрылась водой. Вирус моментально приспособился к новым условиям, и быстро восстановил свою численность. Когда вода стала постепенно опускаться, вирус перебрался обратно на сушу. Теперь он совершенно не похож на первоначальный вариант, но все еще сохраняет главные признаки. Излишне говорить, что население планеты погибло еще при первом переломе.

И что вы теперь хотите делать?

Дело не в том чего хочу я, - вздохнул Биолог, - а в том, что предписывает устав. Я бы хотел остаться тут, и воочию наблюдать перелом. А если планета уцелеет, то и дальнейшее развитие вируса, но, к сожалению, это невозможно. Устав предписывает взять пробу вируса, стерилизовать планету, и следовать намеченным курсом.

Заговорил Капитан:

Проба вируса взята, орудийные системы готовы…

 

****

 

 Внизу, на планете Земля, ничего не подозревающие люди жили своими жизнями, спешили по своим делам, любовались звездами, влюблялись и ненавидели. А где-то в небе висел громадный космический корабль, и рука Капитана уже тянулась к красной кнопке…

Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

13 Май 2006 - ПОЮЩИЙ КИБОРГ

Оцените мой рассказ


Объект – Мартин Росин

Резолюция – уничтожить

Место – концертный зал ''Атланта''

Время – 22 ноября, выступление Коджи Росин

Дополнение – использовать кибернетического двойника

Утверждено к исполнению.

 

 Впервые я увидел ее в тесном боксе, по ту сторону толстого, одностороннего зеркала. Она сидела ко мне в пол-оборота, и лениво листала журнал. Я вглядывался в знакомые по фотографиям и телепередачам лицо, со смутным желанием найти различия между ней и оригиналом. Естественно никаких различий не было – я смотрел на Коджи Росин, видел ее волосы, ее шею, ее тонкие пальцы с ухоженными ногтями. Мне стало противно. Мне всегда становится противно, когда я гляжу на этих полу людей, зависших где-то посреди бесконечности.

 Это продолжалось лишь миг. Один короткий миг, а потом она взглянула мне прямо в глаза. Она не могла меня видеть, не могла слышать, но словно в ответ, на мой взгляд, она встала и сделала шаг на встречу. Один только шаг – больше не позволяли стены бокса – и прижала ладони к зеркалу. Ее губы зашевелились. Я не услышал ни звука, но я хорошо читал по губам. ''Выпустите меня''. Почему-то мои руки начали дрожать. Они всегда начинают дрожать, когда киборг впервые говорит. Это слишком неправильно – делать разумные машины. Еще не правильнее – держать их разум в тюрьме. Это слишком страшно – говорить с живым существом из холодного металла, видеть фантазию там, где должны быть лишь биты информации, чувствовать душу там, где ее нет, и быть не должно.

 Ее глаза все смотрели на меня сквозь толщу зеркальной преграды, и в этих кусках пластика было столько жизни и столько боли, что мне стало ее жаль. Обычно я гоню от себя всякие чувства, стараюсь вести себя как доктор с пациентом, но с ней я проиграл битву еще до начала. ''Зачем я здесь?'' – ее губы задавали мне вопрос, который мог задать лишь человек, который только человек мог осмыслить.

 Через силу я отвернулся от окна, взял себя в руки, и задал одному из ''белых'' вопрос столь же бессмысленный, сколь и традиционный:

Кто она?

Один из ''белых халатов'' широко улыбнулся.

Киборг, конечно.

 Ему не понять нас, тех, кто не работает с киборгами, а общается с ними. Ему даже невдомек, как мы боимся, что на вопрос ''Кто ты?'' киборг ответит: ''Человек''. Ему непонятно, почему ни у одного из нас нет семьи, детей. Но ведь он работает с мотками проводов, шестернями и золотой проволокой, а мы – с псевдожизнью, которая зачастую живее нас самих. Он придет домой к живой жене, отложив до утра вольтметр, а я, идя домой, буду гадать кто же на самом деле человек – киборг, с живыми пластиковыми глазами, или наркоман под забором, чья жизнь давно уже не жизнь. ''Кто ты?'' – очень простой вопрос. Ответ на него куда сложнее. А в тайне все мы боимся, что однажды машина спросит нас: ''Кто я?''. Я до сих пор не знаю, что ответить, если вдруг…

 ''Белый халат'' широко улыбается, показывая белоснежные зубы.

Желаете ознакомиться с результатами последней проверки?

К черту, - устало отвечаю я, - Она в порядке.

''Белый'' пожимает плечами – ему приказано следовать моим указаниям, и он следует. Да, киборг может разорвать меня на части, но это мои проблемы. В конце концов, каждый имеет право на самоубийство.

 Я закрываю глаза и часто-часто вдыхаю и выдыхаю воздух. Забыть, забыть все. Сейчас мне предстоит поединок с машиной, которая может быть вовсе даже и не машина.

 Я шагаю к двери, спохватываюсь – чуть не забыл – достаю из кейса сосновую плашку, с три раза стучу по ней. ''Белые халаты'' улыбаются. Что ж, пусть. Все мы немного суеверные сумасшедшие.

 Она ждет меня в боксе. Я не первый посетитель здесь, но, наверное, последний. Она молчит. Они всегда молчат – что может сказать подопытная свинка профессору? Заговариваю я.

– Привет. Меня зовут Бобо Хейленгер, - имя выбрано с таким расчетом, что она нигде больше его не встретит, и избежит лишней путаницы в своих мозгах из платиновой проволоки, - А ты кто?

 Она молчит, но в глазах появляется надежда. Мне становится страшно. Я всегда боюсь первых слов, боюсь кусков пластика так похожих на живые глаза.

Я двойник Коджи Росин, - все верно. Она только двойник. Для нее было бы слишком большим шоком встретить саму себя.

Ты хочешь погулять?

 Она лишь киборг, только лишь киборг. Но почему она так неуверенно протягивает мне руку? Почему ее глаза такие большие и доверчивые? Почему она такая живая?

 Ночь. Свет фонарей. Если поднапрячь воображение, то можно представить, что это действительно парк, а не его имитация. Я держу ее под руку, и пытаюсь понять – кажется ли мне, или ее действительно волнует мое прикосновение. Надо говорить, но слова застревают в горле. Такого со мной еще не было.

– Что это там? – ее голос полон детской заинтересованности.

 Я слежу за ее взглядом.

Звезды. Это звезды.

Звезды, - словно эхо повторяет она, - Звезды. Они красивые…

 Меня начинает трясти. Киборг, говорящий, что звезды красивые. Что она ответит, если я ее спрошу ''Кто ты?'' Я не спрашиваю. Она уже ответила.

 Мы подходим к скамейке, на которой было бы так хорошо сидеть влюбленным в любом другом парке. Но мы не влюбленные.

 О чем можно говорить с киборгом? О чем можно говорить с живой девушкой? Об одном и том же. Но какая тогда между ними разница? Никакой?

 Она сидит рядом. Сидит и вдыхает полной грудью прохладный ночной воздух. Она наслаждается звездами. И моим обществом она тоже наслаждается. Но она же киборг! Киборг!

 Псевдо-Коджи склоняет голову мне на плечо, и я обнимаю ее за плечи. Мне кажется, что я сошел с ума, что я тяжело болен, но рука все так же обнимает ее. Она же киборг. Разве? Под пальцами теплая, живая плоть. Да, она – киборг, но я сжимаю в объятиях настоящую, живую девушку.

 Я не знал сколько времени прошло, но я успокоился. Удивительно, но мне уже давно не было так хорошо. Голова Коджи все так же лежит у меня на плече, моя рука все так же обвивает ее плечи.

Коджи, спой мне.

 Коджи Росин певица. Она будет петь в ''Атланте'' для своего отца, и еще сотни гостей. Только тогда она будет уже другой, чуть изменившейся. Она будет мило болтать с гостями, чмокать отца в щеку, пить шампанское, петь. А когда придет время…

Спой мне что-нибудь.

 Пока это время еще не пришло.

Что я должна спеть?

 Я не знаю, что ей ответить. Кто она? Девушка? Киборг? Что ей сказать?

 Я сильнее прижимаю ее к себе.

Спой то, что тебе хочется.

 Ее учили всем известным песням – гости, наверняка, попросят исполнить что-нибудь кроме песен самой Коджи. Что она выберет, девушка-киборг? Коджи запела.

 Я задрожал, дыхание сорвалось. Я знал эту песню. Я уже когда-то слышал ее. Она пела. Что должно было перемкнуть в ее мозгах, что бы она выбрала именно эту песню? Щемящую, безнадежную, рвущую. Что так раздирало электрическую душу киборга?

 Коджи пела. Я слушал.

 Меня всего колотило, словно от холода. Она все понимала, все знала. Она была живой. Живее всех тех кукол, которые тысячами заполняют улицы.

 Я вскочил со скамейки и бросился прочь. По щекам текли слезы. Сколько можно? За что мне все это?

 Я слепо бежал по дорожке, рыдания душили меня. Потом я долго стоял, прислонившись лбом к дереву, и часто-часто дышал. Губы тряслись.

 На контрольном центре я увидел ее снова. В последний раз. Она опять была в боксе, опять смотрела на меня сквозь одностороннее стекло. И пела. Я невольно читал по губам последние строчки, и мои собственные губы шепотом подпевали ей, сливаясь в унисон с этим безмолвным криком.

 Я прижал ладони к стеклу и прошептал:

Коджи…

 Сзади подошел ''белый халат''.

С вами все в порядке?

Да… Да, конечно, - как и тогда я с трудом отвернулся от

окна, - Она пройдет. Не будет никакого подозрения. Реакции практически человеческие.

Спасибо за проверку, - ''белый'' отвернулся и нажал какую-то кнопку, - Хорошо, ребята, готовьте ее. Проверка дала ''добро''.

 Я опять повернулся к окну. Коджи была все еще там. Я прижался лбом к стеклу, закрыл глаза.

Коджи… Коджи… Ты все-таки настоящая…

 Когда я открыл глаза ее уже не было.

 

Коментарии (2) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

12 Май 2006 - ПАЗЗЛ ИЗ ЦВЕТНЫХ СТЕКЛЫШЕК

Спасибо девушке подарившей мне в этот вечер спокойствие духа,

и спасибо музыке Gregorian, позволившей мне его сохранить.


 Он был самым обычным, он ничем не отличался от остальных, и был таким, как все - его отличало только одно. Эта малость была не заметна, ее не мог разглядеть самый пристальный взгляд, и в то же время ее видели все. И он сам знал, что в нем есть то, что встречается редко, почти никогда, и эта маленькая искорка мучила его. Не поймите неправильно, но это действительно тяжело – знать, что ты не такой как все, и в то же время ты – один из множества. Все равно, что птица, лишенная крыльев, но знающая, что такое свободный полет в голубом глубоком небе. Все равно, что корабль, так и не сошедший со стапелей, но знающий вкус морских брызг, и силу упругой морской волны разбивающейся о крутую корабельную скулу. Словно воздушный змей, скомканный и брошенный недоделанным, чей разноцветный хвост треплет ветер. Он был одиноким деревом посреди пустыря, деревом, которое знает, что такое бесшумный шепот целого леса.

 Какая малость не давала ему быть таким, как все? Какой малости не хватало ему, что бы взлететь ввысь? Этого не знал ни он, ни кто бы то ни было на земле, ни, наверное, в небесах, потому что есть вещи, которые не подвластны даже небу. Вы спросите, каким он был? Он был самым обыкновенным, и ничто в его облике не говорило о том, что в нем горит некая искра. Однако эта искра была, и кто сможет сказать, благая ли она была? Наверное, она была сродни огню, который может, как греть, как и обжигать, как палить, так и ласкать. Он жил с этой искрой, ежеминутно осознавая, что он не таков, как все, что на нем горит неведомое клеймо, которое он не в силах ни стереть, ни даже срезать. Вы спросите, каким он был? Я не смогу ответить, потому, что не знаю. Дело не в том, что он был непознаваем, или таинственен, но, пожалуй, никто не мог бы сказать, что знает его. Наверное, он и сам не знал себя. Просто он был тем, кому в глаз попал осколок колдовского зеркала, разбитого в стародавние времена.

И он искал. Искал смысл жизни, искал запредельные пространства, искал свою Снежную Королеву, которая его так и не позвала в свой ледяной чертог. Он искал, и – поверьте мне – он находил! Находил, наверное, слишком много, и не мог справиться с найденным. Я видел его метания, которые сводились к простому, и извечному выбору между добром и злом, между черным и белым, между страстью и равнодушием. Он отличался от всех, и потому не мог замереть посередине, он был таким же, как и все, и потому не мог замереть на краю. Дни складывались в годы, а он все раскачивался, подобно маятнику Фуко, от одного неведомого полюса к другому, на долю мига замирая в нижней точке глубочайшей депрессии. Он искал всегда, и, начиная с какого-то момента, искал сознательно, зная, что то, что в нем есть можно изжить, только уничтожив собственное Я. Он всей душой стремился к полюсу зла, холода и равнодушия, и мрачное его настроение шествовало по улицам впереди него. Он никого не любил, и даже самого себя он почти ненавидел, но силы неведомого притяжения не позволяли маятнику его жизни замереть, и он начинал свой путь по стремительной дуге обратно вниз. Острый выступ маятника, достигнув нижней точки, оставлял очередную зарубку на стенке из мокрого песка, рядом с десятками и сотнями подобных отметин, и маятник начинал свое восхождение к свету. Взбираясь по невидимой кривой, он достигал полюса мира и согласия, и тогда впереди него шествовал свет, и от его улыбки становилось светлее вокруг. В такие моменты он оглядывался на шрамы, оставленные на его душе годами, и верил, что все это не зря, верил, что чего-то достиг, и что теперь будет бесконечное восхождение по Золотой Лестнице. Верил, и знал, что вот-вот все повернет вспять, и вскоре на душе появится очередной кровоточащий рубец, который со временем станет драгоценным сокровищем.

Однажды он понял, что его маятник взрослеет вместе с ним, и его исполинские махи становятся все шире и шире, занимая не дни и недели, а месяцы и годы. Он боялся своей искры, своего дара, и своего проклятья. Он искал себя так, словно время его истекало, и, думаю, это было действительно так. Его искра в любой момент могла сжечь его дотла, не оставив даже пепла, и когда-то давно он страстно хотел что бы это произошло. Стань, как все, или навсегда стань другим – таков был его нелегкий выбор. Он не мог стать, как все, потому, что эта проклятая искра, этот осколок холодной звезды уже стал его частью, и он не мог стать до конца иным, потому что в нем чего-то не хватало.

Долгие годы он искал части своей души, собирал осколки себя, и склеивал их, словно драгоценную фарфоровую статуэтку. Кое-что он находил в боли причиненной другим, и в этот момент маятник замирал над холодными, темными равнинами. Кое-что он находил в боли причиненной ему, среди окровавленных лоскутов собственной души, и тогда маятник трепетал в луче восходящего солнца, среди терпкого аромата цветов. Словно головоломку он собирал части самого себя, как причудливый паззл из цветных стеклышек он складывал витраж своей души. Он ошибался, и раз за разом, в радости и горе, усваивал у жизни одни и те же уроки, находя для каждого кусочка мозаики только ему положенное место. Не знаю, сколько ему удалось собрать, да и можно ли здесь говорить о количестве. Все же Истина это алмаз, у которого бесконечно много граней, так как можно их считать? Я не знаю, что произошло, но я – мы все – видели ту Дверь, что явилась ему в конце его пути.

Эта Дверь открылась ему у всех на глазах, и он ушел. Ушел, бросив на нас лишь несколько взглядов, в которых читался восторг, и торжествующий вопрос – вы видите? Видите это?! Несколько взглядов, а дальше он смотрел только в открывшееся ему. Он шел к Двери в грохоте грома, сквозь крутой и вязкий воздух грозы. Шел в порывах горячего ветра, и цунами плескались у его ног. Он шел к своей Последней Двери сквозь дым, под пение неведомого хора, и смерчи взметали перед ним багряную осеннюю листву, словно разноцветный дым. Он шел в ледяных снежных струях, и колючие северные бураны ласково трепали его волосы. Шаг за шагом он приближался к неведомому миру, открывшемуся за Последней Дверью. Мы видели бесплодную черную землю, залитую оранжево-багряным светом восхода. Мы видели чудесный мир, где черные берега омывает огненное небо, по которому лодки плавают, как по морю. Он шел туда, с каждым шагом все дальше оставляя за спиной мир скучной обыденности, который он всю свою жизнь пытался расцветить красками, которых не находил на своей палитре. Может быть, эта Дверь и была тем самым последним кусочком его мозаики? Кто теперь скажет… Он ушел, и Дверь захлопнулась за ним навсегда. Никто до него не проникал за ее пределы, и никто не проникнет впредь, эта Дверь была его Дверью, и он нашел ее. Она вела не в райские сады, и не в ледяную мглу, она вела в мир огненного неба, и неторопливых лодок, купающихся в тягучем мареве заката. Для нас он исчез, но для него это, наверное, было всего лишь начало пути. В последний миг, перед тем, как он шагнул за порог, я видел его глаза. Это были глаза человека, который видит.

 

Коментарии (0) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

11 Май 2006 - СМЕРТЬ МОЕГО ДРУГА

Мой рассказ


 

Мой друг всегда был необычным. Он словно жил, не снимая розовых очков, и только посмеивался, когда жизнь его пинала. Наверное, потому он и стал моим лучшим, если не единственным, другом. Мы с ним были слишком разными, а противоположности сходятся. В нем было все то, чего не было во мне - романтизм, воздушность, вера в людей, безграничная преданность, и вера в идеалы. Я не считаю себя черствым, бесчувственным, или приземленным, но по сравнению с ним я выходил полнейшей скотиной. Кроме меня у него, строго говоря, и друзей-то не было - слишком тяжело было общаться с таким идеалистом. А вот я в нем что-то нашел - сам не знаю что - и мы подружились. Скорее всего, я чувствовал за него ответственность, да и чувствовать себя учителем, повидавшим жизнь, безусловно, приятно. Вот такие у нас и сложились отношения - папа и сын, хотя по возрасту я всего на три месяца старше него. Просто умильно было смотреть на столь непробиваемую правильность, над которой все остальные беззастенчиво потешались. Он не прогуливал лекции в институте, более того он даже представить себе не мог, как можно прогулять нуднейшую лекцию ради бара и теплой компании. Когда его пытались взять на стандартное ''Ты меня уважаешь?'', он виновато улыбался и говорил, что, конечно, уважает, и если бы не лекция, то он с радостью бы, но… Он искренне жалел грязных ребятишек, просящих подачки в метро и переходах, и обязательно подавал им. Мне, конечно, тоже было их жаль, но у меня, как и у большинства людей в голове крепко сидела установка - это не мое дело. А жалость зачастую перебивалась брезгливостью, и мыслями ''Понаехали из своего чуркестана…''. У него такой установки не было. Он очень близко к сердцу принимал сообщения о стихийных бедствиях где-то за пол Земли от нас, и просто смотреть не мог репортажи из больниц, где лежали искалеченные дети. Для него не составляло проблемы на улице предложить поднести сумки какой-нибудь пожилой женщине, и он совершенно искренне недоумевал, когда некоторые из этих женщин вежливо и не очень просили его не лезть не в свое дело. Он был честным и открытым, у него всегда можно было взять в долг, он свято верил, что хороших людей все же больше, чем плохих. Мы его потому и прозвали - Романтик. Он не обижался. Бывало, правда, что над ним зло шутили, но он был очень отходчивым человеком, и совершенно не помнил зла. В нашей компании его любили, как младшего брата, но когда он не мог пойти на вечеринку никто особо не огорчался. Вся наша компания выработала молчаливое соглашение - надо позаботиться о парне, а то ведь пропадет. Мне даже нехорошо делалось, когда я думал, что с ним могло бы случиться попади он не в нашу компанию, а к каким-нибудь скотам. Так вот и жили, перманентно ощущая себя скотами, когда он уступал в метро место, или шел сдавать кровь неизвестно для кого. 

 А потом его призвали в армию. Мне кое как удалось отвертеться, а вот ему – сверх правильному - нет. Он улыбался, говорил, что Родину будет защищать, смеялся, когда ему рассказывали про дедовщину, отмахивался от страшного слова ''Чечня''. Потом он писал веселые письма, говорил, что ему тут совсем не плохо, только устает сильно, что тут совсем не так страшно, как рассказывали, и все в том же духе. А вот потом он и попал прямо в Чечню, или, как он сам писал, в Республику Ичкерия. Это было словно приговор, и вся наша компания сошлась на том, что это несправедливо губить замечательного парня непонятно за что. Мы словно бы заранее похоронили его. И никто особо не удивился, когда пришла похоронка. Все расстроились, но я видел, что это ненадолго. Два раза в год будет щемить сердце, да раз в год сообща опрокинем по нему по рюмашке - вот и все, что останется от него.

 В яму на кладбище опустили пустой гроб, на камне выбили даты и имя. Ни у кого из родственников не оказалось ни одной приличной фотографии, и камень остался безликим. Поминки, слезы на глазах матери и отца. И все. Для меня жизнь опять потекла как раньше, и только иногда он мне снился в каких-то нескладных снах, да еще долго казалось, что он вот-вот появится из-за угла.

А год спустя он вернулся. Если раньше он был высоким, и с широкими от природы плечами, то сейчас он стал просто огромен. Метр девяносто семь, с плечами не про каждую дверь, в камуфляже, он спрыгнул из вагона, расхохотался каким-то утробным смехом, облапил полумертвых от счастья родителей, а потом каждого из нас. Парень словно с того света вернулся. Хотя почему словно…

Прошло два, три дня, неделя, и я стал замечать, что эта война не прошла для него даром. Полоска седых волос, шрам на руке, и два ожога не в счет - он сам по себе стал другим. Он ругался, как сапожник, и когда ему на это указывали он вежливо извинялся, говоря, что это наследие военной среды, но я видел чуть глубже, чем остальные. Если раньше он не ругался потому что считал что в мате нет никакой необходимости, то теперь в его извинениях появилась какая-то снисходительность, словно он говорил ''Ладно-ладно, не буду, если уж вы от малейшего безобразия краснеете.'' Если бы его не просили прекратить, то он, я уверен, продолжал бы материться как ни в чем не бывало. Идя сквозь толпу он был подобен танку, чего не было никогда раньше. Нищие попрошайки перестали производить на него впечатление, и когда я, ради пробы, подал одному из них он только усмехнулся. Злой, незнакомой усмешкой. Верхняя губа чуть вздернулась, углы же рта остались на месте - это была даже не усмешка, а оскал. Когда он кого-то случайно толкал на улице он мимоходом, не оборачиваясь, говорил ''Извините'', и шел дальше. Девушек, к которым он раньше относился с величайшим пиететом, он теперь разглядывал, словно последний ханжа. Теперь он запросто комментировал ноги той, или иной прохожей, с веселым прищуром серых глаз. Остальные ребята этого всего не замечали, потому что он вел себя, как все, и только я понимал, что на этой глупой, ненужной войне все же погиб замечательный парень.

Да, он погиб, и как-то вечером я пришел на кладбище, к той могиле, под которой лежало все хорошее, что когда-то было в моем лучшем друге, и краской вывел на камне то, что давно пора было вывести. Потом немного постоял, вспоминая, как он веселился, глядя на свою собственную могилу, и пошел домой. На могильном камне, прямо под датами, оплывая каплями, краснели два слова - ''Последний романтик''.

Коментарии (2) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

4 Май 2006 - СЧАСТЬЕ ВОЗМОЖНО

Мой рассказ.

 

Итак, мы продолжаем нашу передачу. Наша последняя на сегодня гостья поведает вам, уважаемые телезрители, свою историю. Прошу, аплодисменты!

 Из первых рядов вышла невысокая девушка и прошла в центр студии. Ее встретили лишенные энтузиазма вялые аплодисменты - до нее свои истории рассказывали три девушки и зал порядком притомился выслушивать достаточно банальные откровения израненной души. Она присела на краешек кресла для гостей, было видно, что ей не по себе от десятков глаз смотрящих на нее, от бьющего света юпитеров.

Ну, что ж, прошу вас начинайте, - попросил ведущий, - Мы сегодня взглянули на три совершенно разные судьбы, на три по разному сложившиеся жизни, и, судя по всему, все три рассказа нашли отклик в сердцах гостей студии и наших телезрителей. Давайте взглянем и на четвертую сторону, с позволения сказать, медали.

 Девушка взяла протянутый ей микрофон и начала говорить. Оказалось, что у нее очень тихий голос, не шепот, а словно кто-то убавил громкость в динамиках. Студия притихла.

Я хочу рассказать вам всем о том, как я стала счастливой. Вам всем, и, в первую очередь, тем трем девушкам, которые выступали здесь до меня. Поверьте, счастье есть, и чудеса тоже случаются, надо только верить в лучшее, - она сделала паузу, словно перед прыжком в прорубь, после чего продолжила еще тише, чем раньше, - Почти полтора года назад со мной случился несчастный случай. Я не хочу рассказывать о нем, он сам по себе не важен. Важно только то, что меня парализовало.

Девушка замолчала, в ее глазах колыхнулась застарелая боль, но она справилась с собой.

Я испытала сильный шок, настолько сильный, что мои ноги перестали меня слушаться. Физически я была полностью здорова, но ноги не работали, и все врачи как один говорили какие-то умные слова, которые сводились к одному - они не знают в чем дело. Мои родители и жених перепробовали все, что только можно. Меня таскали по врачам, психиатрам, еще по кому-то. Под конец в ход пошли даже колдуны и им подобные. Я не могу описать свое тогдашнее состояние, это был просто кошмар. Меня поддерживал только мой жених, родители и несколько самых близких друзей, а я им даже спасибо сказать не могла… Вместе с ногами я потеряла и голос.

Она надолго замолчала, ее взгляд был отсутствующим. На несколько мгновений она снова оказалась в кошмаре полутора годовой давности, но снова справилась с собой. Губы сжались, упрямый взгляд выражал решимость идти до конца.

Когда стало ясно, что все решит только время, и нет никакой гарантии выздоровления, я была близка к самоубийству. Мой жених удержал меня, я осталась жить у него. Он меня очень любил… Вот так я стала немым, безногим инвалидом. Я думала, что страшнее быть уже не может, но я ошиблась. Наверное, то, что произошло, должно было произойти, но мне больно и страшно было смотреть, как мои друзья один за другим исчезают, заходят все реже и реже. Как моя лучшая подруга строит глазки моему парню, а я вынуждена сидеть бессловесной колодой, не имея возможности хоть что-то сделать. Но главная беда была еще только впереди. Я заметила, что мои родители как бы устранились от ухода за мной, словно бы сказали моему парню: ''Она твоя невеста, живет у тебя, так тебе и карты в руки''.  Нет, я не хочу сказать ничего плохого, они у меня очень хорошие, но то, что случилось со мной, их просто подкосило… Мама, словно постарела сразу на десять лет. Они словно старались пореже вспоминать о том, что со мной произошло - им так было легче. Они, конечно, помогали нам деньгами, и вообще, чем могли, но старались не смотреть на меня ТАКУЮ. Они потеряли всякую надежду на мое выздоровление, и смыслом их жизни стал мой младший брат.

Дальше стало еще хуже. Мой парень был вынужден обеспечивать меня, и крутился, как белка в колесе, и из-за этого стал очень раздражительным. Я, как могла, помогала ему - делала переводы, старалась как-то помогать по дому, но он все равно отдалялся от меня. Если когда это все только началось он на полном серьезе говорил, что не сможет без меня жить, то потом я начала превращаться для него в тяжкую обязанность. Мне было больно и страшно сознавать, что самый любимый на свете человек больше никогда не скажет мне слов любви, никогда не посмотрит на меня, как на женщину, никогда не заговорит вновь о свадьбе…

 Ее голос прервался, на длинных ресницах повисли слезы. Ведущий шагнул к ней, но она упрямо мотнула головой, словно гоня от себя наваждение, остановила его взмахом руки и продолжила свой рассказ.

Постепенно мне стало все равно. Я превратилась в то, что можно назвать растением. У меня остались самые простые желания. Если раньше я пыталась как-то привлекать к себе внимание, то теперь я стала абсолютно безучастной ко всему. Я целыми днями не слышала от него ни слова, а если и слышала, то какие-то неопределенные, словно и не ко мне относящиеся…

 

… Стрелки часов смотрели прямо вверх. Полночь. Где же ты? Не случилось ли чего? А если задержался, то мог бы позвонить - руки у меня ведь работают, до телефона дотянусь. Вокруг темнота - выключатели слишком высоко, что бы дотянуться до них, но глаза давно уже привыкли к сумраку. Горло пересохло, сильно хотелось пить, но воды в доме не было. Точнее она была для всех здоровых людей, но не для меня. Несколько дней назад я попыталась наполнить чайник водой, и едва не упала со своего инвалидного кресла. Для меня теперь все было слишком высоко.

 Только бы с ним ничего не случилось! Если бы ноги хоть как-то работали, пошла бы его искать, но вместо ног у меня теперь бесчувственные колоды. Вот и метро уже закрылось.

 В замке заворочался ключ. Наконец-то! Живой и здоровый! В прихожей загорелся свет, и я изо всех сил налегла на тугие неразработанные колеса каталки. Здравствуй, милый!

А ты чего не спишь? Времени первый час.

Тебя дожидаюсь, конечно, чего же тут непонятного!

Запах пива. Милый, ты ведь пил с друзьями, да? Наверное, был повод, ну конечно был. Но ведь ты мог бы и позвонить. Один короткий звоночек, пара слов, и тебе не пришлось бы спрашивать, почему я не сплю.

Есть хочу, как волк!

Сердце противно сжалось. Просто прошел мимо, как будто ничего не случилось. Наверное, все правильно, он тянет на себе нас обоих, ему приходится делать почти всю работу по дому, он очень устает, но… почему тогда так хочется плакать?

Тьфу, и воды нет, - донеслось из кухни. Раздался звук льющейся воды, потом щелчок выключателем электрочайника. Как это просто когда у тебя есть ноги!

Чувствуя, что сейчас расплачусь, я медленно покатилась в комнату. Правый косяк двери был изрядно поцарапан ступицей колеса моего кресла, за что два дня назад я получила нагоняй. Ему ведь не объяснишь, что сидя в кресле очень трудно точно прицелиться, особенно если в идеале зазор с обеих сторон остается не больше сантиметра-полутора.

 Кресло словно подхватила какая-то сила, и оно плавно вплыло в комнату, ничуть не задев косяки. Еще несколько секунд я на что-то надеялась, но тщетно. Меня просто завезли в комнату, и предоставили самой себе, и сразу же вспомнилось, как совсем недавно в эту же комнату меня вносили на руках. Как недавно! Целую вечность назад…

 

…Студия молчала.

Так вот я и жила. Это продолжалось до самого сентября. А в сентябре появился ОН. Мой бывший согруппник по институту. Мы никогда небыли особо близкими друзьями, он никогда не пытался ухаживать за мной. Я знала его как веселого, умного человека, ничем особенным не выделяющегося, поэтому очень удивилась, когда он пришел навестить меня. Я не знаю, откуда он узнал о том, что со мной случилось, но он едва узнал сразу пришел ко мне. С букетом роз. Это были самые прекрасные цветы в моей жизни.

Ее лицо словно посветлело от этих воспоминаний, и она улыбнулась. Словно солнечный луч скользнула эта улыбка по студии. Многие поймали себя на том, что никогда еще не видели столь милой, естественной улыбки, перед которой меркли все те фарфоровые оскалы, которыми забита реклама зубной пасты и жевательной резинки.

С тех пор ОН стал приходить чуть ли не каждый день, и каждый раз чем-нибудь радовал меня. Иногда он проводил со мной целый день, просто потому, что ему это нравилось. Моя немота каким-то образом ничуть нам не мешала, он как будто все видел в моих глазах. Рядом с ним я вспомнила, что такое смех. Тот сентябрь был довольно жарким, и он часто выводил меня на прогулку. Я уже успела забыть, что это такое - прогулка. Мой парень в лучшем случае вывозил меня на балкон, что бы я подышала свежим воздухом. ОН и слышать не хотел ни о каком балконе, он просто брал меня на руки и нес на улицу, где я часами сидела на скамейке, греясь на солнце. Благодаря ЧЕМУ я снова почувствовала себя человеком.

Она снова улыбнулась, но теперь эта улыбка предназначалась только одному человеку на свете.

Я была счастлива. Но моему парню все это не нравилось. Мне кажется, что он не мог смириться с тем, что не он делает меня счастливой. На этой почве наши отношения окончательно испортились. А я жила теперь только ожиданием ЕГО визита, только ЕГО я ждала. Господи, о чем я тогда мечтала! Я мечтала, что у меня снова будут ноги, будет голос, я снова и снова придумывала слова, которые я ему скажу. Мечтала о том, каким счастливым я смогу его сделать, какой счастливой я стала бы сама. Мечтала, а по ночам плакала в подушку. Тогда мне казалось, что это все несбыточно.

 Люди в студии ловили каждое слово. Все уже поняли, ЧТО произошло в жизни этой девушки, но каждый хотел услышать об этом от нее, настолько сказочным ЭТО казалось.

Под Новый Год ОН сделал мне подарок.

 

…- Привет! Как делишки?

 За окном падал белый пушистый снег, был конец декабря, год заканчивался, а ОН все приходил и приходил, и я чувствовала, что ОН приходит не по обязанности, не потому что так надо, а потому что ему нравится приходить ко мне.

Какие планы на грядущие праздники?

Какие у меня могут быть планы. Праздники для меня остались в прошлом. Придут родители, подарят что-нибудь, скажут, что все будет хорошо, брат чмокнет в щечку, забежит на пять минут какая-нибудь подруга, вот и весь праздник.

 Наверное, мысли отразились у меня на лице, потому что он укоризненно покачал головой.

Эх, не заботятся, обормоты, о девице-красавице. Ну и черт с ними, что мы сами без мозгов? В общем, готовься. В понедельник мы с тобой идем на концерт классической музыки! Места в четвертом ряду.

 Несколько секунд я не могла поверить, что это правда. ОН беззлобно рассмеялся.

Видела бы ты свое лицо! Повторяю, мы идем на концерт, считай, что это мой тебе подарок к Новому Году.

 Я почувствовала, что по щекам у меня катятся слезы. ОН присел передо мной, ласково улыбнулся, взял меня за руку, ободряюще сжал.

Ну вот, слова ни скажи, сразу в слезы.

 Не знаю, что со мной случилось. Я впервые в жизни кинулась ему на шею. И откуда только силы взялись? Он подхватил меня, не дал упасть. Прижал к себе, погладил по волосам удивительно нежно и осторожно. Я беззвучно рыдала, уткнувшись ему в шею, мне столько всего хотелось сказать…

 

Этот концерт я запомнила на всю жизнь. Его друг довез нас на своей машине, и ОН внес меня в зал на руках. Для него это было естественно. Когда я попыталась протестовать, он сказал мне, что ему будет попросту неловко толкать перед собой инвалидное кресло, а так, когда я у него на руках, все вокруг еще и позавидуют. Я весь концерт просидела с мокрыми глазами.

 Из ее глаз действительно катились слезы. Маленькие, блестящие капли тихо скатывались по щекам, заставляя глаза ярко блестеть.

Вскоре после этого мой жених вызвал меня на откровенный разговор. Сначала он говорил спокойно, но под конец его прорвало, он начал кричать. Он, наверное, чувствовал себя обманутым, преданным. Да, я предала его, после всего, что он для меня сделал, но я… я не могла иначе… Я ничего не могла ему сказать тогда, но он все понял и так. Тогда он ударил меня. Ударил и ушел, хлопнув дверью.

 Она надолго замолчала, щеки влажно блестели от слез. В зале стояла гробовая тишина, даже ведущий стоял в стороне не рискуя проронить ни слова.

Мне тогда казалось, что весь мир рухнул. Я не знала, что мне делать. Я смогла только набрать ЕГО номер и рыдать в трубку. Он просто сказал мне: ''Жди, еду''. Когда он приехал, то мой жених уже вернулся. Он с порога закричал, сказал, что бы ОН убирался и не смел здесь больше появляться. Я не знаю что там, в прихожей произошло, только голоса внезапно замолкли. Я очень перепугалась тогда, но все обошлось. Когда ОН вошел в комнату мне стало, честно говоря, не по себе. Он… Он… Я не хотела бы снова увидеть его таким.

 Девушка, похоже, оправилась от переживаний, достала платок и стерла с лица слезы. Самая тяжелая часть ее рассказа была позади. Словно почувствовав это зал расслабился.

Он просто забрал меня с собой. Покидал в сумку какие-то мои вещи, поднял меня на руки, и все. Так я у НЕГО и оказалась. Он позвонил моим родителям и, не стесняясь в выражениях, объяснил ситуацию. Они приехали за мной на следующий день.

 

…Мои родители суетились во всю. Ахали, охали, всплескивали руками. ОН же был молчалив, спокоен, и, от чего-то, мрачен как туча. Я сидела в глубоком кресле - каталка-то моя на старой квартире осталась, а папа с мамой все что-то обсуждали. Кажется моего жениха, и то, где взять машину - наша очень вовремя оказалась в ремонте. А я смотрела только на НЕГО. Что с тобой, почему ты молчишь? Почему не скажешь ничего? Почему просто смотришь в окно?

Милая, - передо мной присела мама, - Сейчас папа съездит за машиной, и мы тебя домой отвезем. А то неудобно как-то перед людьми…

 Под ''людьми'' она, наверное, подразумевала ЕГО. Я взглянула на НЕГО, что же ты! Неужели я все себе напридумывала, и ты просто поступал так, как надо?! Как было правильно?

 Нет, ЕМУ было не все равно. После слов моей матери его прорвало.

Неудобно на потолке спать, - внезапно чуть ли не заорал он. Я даже вздрогнула от этого, - Никуда она отсюда не уедет, пока сама не захочет! И хватит за нее решать, один уже нарешал!

 Папа с мамой оцепенели, а он, не обращая ни на кого внимания, подошел ко мне, присел на корточки.

Ну, что, - его голос уже был тих и спокоен, - Не бросишь меня тут одного? Как в могиле в этой квартире, слово сказать некому. Оставайся…

 Я только и смогла, что закинуть руки ему на шею, и уткнуться носом в плечо…

 

…- Так я у него и поселилась.

 По студии гулял тихий шелест, кое-кто неуверенно качал головой.

Поначалу было трудно, но все утряслось как-то само собой. Он приделал в туалете поручни, что бы мне было удобнее, снял в квартире все порожки, что бы мне было удобнее ездить на моем кресле. Постепенно он купил и более удобную мебель. Например, низкий китайский столик сразу облегчил нам жизнь, у кроватей он попросту свинтил ножки. Я просто смогла снова что-то делать сама. Конечно, мне требовалась постоянная помощь, но я хоть ненадолго переставала чувствовать себя инвалидом. Тогда-то я его и полюбила. То, что я чувствовала до этого, это была не любовь. Это… Наверное это была огромная благодарность, которую я принимала за любовь.

 Она сделала паузу, обвела зал взглядом.

Но это еще была не любовь. По настоящему я его смогла полюбить только тогда, когда мы начали жить вместе. Я научилась хотеть не только чего-то для себя, не только жалеть свою горькую судьбу, но и хотеть чего-то для него. Только в его доме я поняла, что радоваться можно не только когда любимый человек делает тебе что-то хорошее, но и сделав что-то для него. Я, конечно, понимала это и раньше, но столь полно… Настоящим это стало для меня только тогда. А потом ко мне подошел его друг…

 

… За окном выла вьюга, бросала в окна пригоршни холодного, колючего снега. Стол был заставлен бутылками пива, закуской, на тумбочке тихо играл магнитофон. За столом сидели двое. Неторопливо текла беседа, торопиться было совершенно некуда.

Слушай, можно личный вопрос?

Можно, что мы, первый год знакомы, что ли?

Я тут и так и сяк думаю, но понять никак не могу, как у вас с ней интимные отношения складываются? У меня просто фантазии не хватает.

Булькая пиво, потекло в бокал, раздался горький смешок.

Не мучайся, нет у меня с ней никаких интимных отношений.

Ты серьезно? А что такое-то? Вы с ней, сколько уже вместе?

Живем-то? Полтора месяца где-то. Ну, да, так и есть, полтора.

Собеседник хмыкнул и с громким хрустом вскрыл пачку чипсов.

Чего-то я не понимаю. Она же тебе нравится, сам говорил. Ты ей тоже. То, что немая и ходить не может, так ты на это давно уже положил с прибором. В чем проблема-то?

Дурень ты, - говоривший отпил пива, - Ну сам посуди, вот ты в ее ситуации окажешься, и за тобой ухаживать начнет какая-нибудь гарная дивчина. Откажешься ты от такой заботы?

Хм… Да нет, наверное, смелости не хватит.

Вот-вот. А теперь представь, что эта благодетельница тебе вдобавок и себя предложит. Отказаться сможешь? Да даже если она страшная, как крокодил, то не рискнешь ты отказать ей! Страшно станет. Что, не прав я скажешь?

Да-а, - даже хруст разжевываемого сухарика казался задумчивым - Вот ты о чем. Но ты же не Квазимодо какой-нибудь, вполне ничего из себя.

Тьфу ты! Я и без тебя знаю, что не урод. Девчонки, конечно, не пищат, но все же. Тут не в том дело. Я даже мысли допускать не хочу, что если у нас что-то и завяжется, то из-за чувства благодарности. Понимаешь, она мне вся нужна, целиком, до последнего волоска, последнего ноготка.

Любишь ее?

Люблю. Веришь, не веришь, а люблю. Даже такую. Если бы был уверен, что она меня любит, а не то, что я для нее делаю, давно бы в ЗАГС поволок…

 

… - Его друг передал мне этот разговор. Я даже не знала, что и думать. Несколько дней я места себе не находила, а ОН вел себя как обычно. Он заботился обо мне, ухаживал за мной, но все равно оставлял какую-то стенку, не подпускал к себе близко. И тогда я решилась, - щеки ее внезапно вспыхнули румянцем, она сбилась, - В общем, я просто… Неважно! Просто теперь мы по настоящему вместе.

 Студия заулыбалась. Не скабрезно, не пошло, а просто вместе с ней, потому что, увидев такую улыбку, было невозможно не улыбнуться в ответ.

Вот почти и все. Однажды утром я сумела сама встать с кровати. Я тут же упала, разбудила его, и он жутко перепугался, когда увидел что я плачу, но когда понял что, случилось, то заплакал вместе со мной. Три недели назад я начала выговаривать отдельные звуки, и теперь, как видите, я уже могу нормально, хоть и тихо говорить. А через месяц мы поженимся. Вот так вот. Поверьте, счастье, возможно, оно рядышком.

Она встала, и весь зал встал вместе с ней, грянули аплодисменты. Она отдала ведущему микрофон, а аплодисменты все не смолкали.

 Из последнего ряда на сцену не торопясь, спустился молодой парень, и зал тут же притих. Только слепой не понял бы тех взглядов, которыми они смотрели друг на друга. Он что-то сказал ей, подхватил на руки и бешено закружил. Ее счастливый смех ничуть не уступал улыбке.

 

PS Спасибо всем тем девушкам, которые в чем-то послужили прототипом героини рассказа.

 

Коментарии (9) :: Написать коментарий! :: Прямая ссылка

<- Предыдущая страница :: Следующая страница ->

Обо мне

Писать рассказы начал еще в школе, и до сих пор не могу остановиться. Интересно узнать мнение о них. Особенно пожелания, критику, советы.

«  Декабрь 2018  »
ПоВтСрЧеПяСуВо
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31 

Последние записи

Марионетки
Кода
Гуси-лебеди
Вернись
Приговоренный к Осознанию
Дракон
Летучий Голландец
Всадник из льда
Глаза Ангела
Апельсин
Мои рассказы в Сети
ВОР
НОЧЬ
"ужастик" ХОСТЕЛ
ЧТО-ТО С ЧЕМ-ТО…
посмотрел я фильм «Таинственный лес» и .....
ПОЖАР
ТА СТОРОНА КАРТИНЫ
Отсмотрел я намедни фильм "Эдвард Руки-Ножницы"
Так далеко, так близко
ИДЕАЛ
Посмотрел я фильм "Почтальон"....
ЩЕЛЧКИ
ЧУДЕСНЫЙ ОСТРОВ
ГРУСТНАЯ СКАЗКА
ВИРУС
ПОЮЩИЙ КИБОРГ
ПАЗЗЛ ИЗ ЦВЕТНЫХ СТЕКЛЫШЕК
СМЕРТЬ МОЕГО ДРУГА
СЧАСТЬЕ ВОЗМОЖНО

Друзья

Ссылки

Создать дневник